Мы больше не ваши обезьяны! Как миллионы людей погибли в Африке, а мир этого не заметил. С 1945 года до наших дней - Иван Игоревич Мизеров

Некогда в мае 1958 года именно Пьер Лагайярд возглавил атаку на колониальную администрацию. В 19 часов 15 минут 12 мая 1958 г. Лагайярд с группой вооруженных мятежников ворвался в здание Летнего дворца. Вслед за ними туда ринулись тысячи демонстрантов, которые устроили погром. И это событие сделало ему политическую карьеру – после того как Четвертая республика пала, он был избран в ноябре 1958 года депутатом на муниципальных выборах в одном из алжирских департаментов. Так что фактически во главе активистов, выступивших в ходе «недели баррикад», был вовсе не студент, но опытный, жесткий и решительный политик правого толка, который в свое время сделал ставку на силовые действия, выиграл – и теперь намеревался повторить успех снова.

Пьер Лагайярд

Итак, 24 января 1960 года в Алжире началась крупная демонстрация пье-нуаров. Ее титульным лозунгом было требование возвращения генерала Массю. Подразумевалось же требование драться за Французский Алжир до конца, которое было тесно связано с именем и практикой командира парашютистов.

И вот там, в колоннах митингующих, кем-то, до конца так и не ясно, кем именно, были выброшены листовки, на которых значилось «Сообщение от генерала де Голля», где пересказывалось содержание его беседы с Шаллем и остальными от 22 числа. Толпа вспыхнула как порох. Начались беспорядки. В этот же день разом была объявлена всеобщая забастовка, а студенты (как из рядов организации Лагайярда, так и самые обыкновенные) ринулись в центр Алжира возводить баррикады.

Довольно быстро к ним стали подтягиваться вооруженные отряды гражданского ополчения. Занято здание университета, блокированы органы власти. Требования полиции убрать баррикады игнорируются. В ответ на слезоточивый газ и дубинки раздаются выстрелы. Довольно скоро выясняется, что полиция в целом вооружена едва ли не хуже, чем те, с кем она вынуждена драться. Вечером 24 января в ходе самых настоящих боев погибает 22 человека, из которых 14 полицейских и только 8 «студентов» в кавычках и без. 200 человек ранено.

Так выглядели баррикады. Надпись на плакате «Да здравствует Массю!»

Гражданские власти запрашивают вмешательство армии. Военные в значительном числе больше сочувствуют тем, кто по ту сторону баррикад. 1-й парашютно-десантный полк и 1-й парашютный полк иностранного легиона с явного благословения своих командиров отказываются участвовать в штурме. Сложилась странная, подвешенная ситуация. Баррикады не штурмовались, не сдавались – но и не распространялись, потому что тогда армии уже точно пришлось бы явным образом делать выбор. Они жили некоей самостоятельной жизнью. Центральным местом стала площадь, именовавшаяся Форумом и аналогично использовавшаяся. Она сделалась ареной непрерывных политических выступлений. Там же исполнялись патриотические песни, в том числе периодически хором гимн Франции – Марсельеза.

Женщина угощает протестующих на баррикадах

Если полицейских-жандармов к этой странной свободной зоне не подпускали, то парашютисты имели возможность вольно подходить к баррикадам, они общались, а по существу, и братались с теми, кто был на той стороне. Сочувствующие из окрестных кварталов носили тем и другим еду и сигареты.

Но понятно, что долго так продолжаться не могло. Нарыв должен был вскрыться. К этому была воля лидеров, что на Форуме, что в Париже. С одной стороны, Жан-Жак Сюизи громогласно призывал:

– Настал час свергнуть режим! Революция начнется с Алжира и дойдет до Парижа!

С другой стороны, де Голль, который в начале событий был в Коломбэ, незамедлительно вернулся в столицу Франции. По воспоминаниям видевшего его чиновника, генерал, проходя по коридору Елисейского дворца, бормотал «Ну и дела! Ну и дела!» На заседании кабинета министров, впрочем, президент был тверд и настаивал на том, что необходимо справиться с этим вызовом ради будущего Республики. «Те, кто поднял руку против государства, не могут быть оправданы. Алжир сам решит вопрос о своем будущем», – заявлял президент. Поначалу испробовали мирные средства. В Алжир для переговоров с мятежниками направили премьер-министра Мишеля Дебре. Слушать его не захотели, относились в целом пренебрежительно – достойными себя они полагали только прямые переговоры с самим де Голлем, да и предложить глава кабинета реально почти ничего не мог, так что скоро ему пришлось уехать ни с чем. Стало понятно, что следующими заговорят уже пистолеты и винтовки. Вызвав преемника Массю, генерала Жана Крепэна, де Голль сказал ему: «Европейцы не хотят, чтобы арабы сделали выбор, [однако] мусульмане не хотят быть бретонцами. Если армия потерпит неудачу, то и Алжир, и Франция потерпят неудачу». В общем и целом страна и армия сохраняли верность президенту. Но устраивать кровавую баню не хотелось никому. Де Голль медлил, но с каждым днем этого промедления, казалось, проблема лишь усугублялась. Поползли слухи о том, что причина паузы – тотальное неподчинение военных, что в метрополии, чуть ли не в самом Париже, уже создано теневое правительство, только дожидающееся путча, что… Чем дальше от места действия, тем больше было сплетен. Под угрозой оказалась не только внутренняя стабильность Франции, но и внешний ее престиж. Этого президент допускать был уже никак не намерен.

Решающий момент наступил 30 января, когда де Голль в военной форме выступил по телевидению. «Итак, моя милая и старая страна, снова перед нами встает тяжелое испытание», – сказал он. Настаивая на том, что самоопределение является единственным путем вперед, он призвал армию отказаться даже от пассивной связи с восстанием и поручил ей восстановить общественный порядок. Если государство склонится перед стоящими трудностями, «Франция будет ничем иным, как бедной сломанной игрушкой, плавающей в океане неопределенности», – предупредил он. В течение 15 минут после того, как с экрана исчезло лицо генерала, 40 воинских частей в Алжире заявили о своей лояльности.

Всего вероятнее, бунтовщикам было известно, что с началом нового месяца, 1 февраля, будут предприняты решительные действия. Сами же солдаты могли им сказать об этом. В Алжире (городе) их к этому времени стало заметно больше, в том числе из обычных армейских подразделений, куда менее тесно связанных с пье-нуарами и не чувствующими их страхи как свою личную боль. Напряжение достигло предела, когда Лагайярд, трезво оценив положение и благородно приняв во внимание ту ответственность, которую он несет за людей, пошедших во многом за его призывами, принял решение сдаться.

Неделя баррикад закончилась. Но осадок остался.

О том, что было дальше, последних годах Алжирской войны, возникновении и деятельности ОАС, попытке путча апреля 1961 года, Эвианских соглашениях и обретении Алжиром независимости, а также о последствиях окончания Алжирской войны – в следующей главе.

Глава VII

Алжир. Пламя отчаяния

Итак, мы продолжаем следить за приключениями французов в Алжире. В прошлой главе мы остановились на так называемой Неделе баррикад января 1960 года – событии, которое, ничего не поменяв, изменило все. В самом