Васёк Трубачёв и его товарищи. Книга вторая - Валентина Александровна Осеева

Девочки вздохнули. Валя отвернулась и стала смотреть в тёмное окно.

— А помните, как хорошо мы жили!.. Бегали в школу, — неожиданно улыбнулась она. — Леонид Тимофеевич всегда шутил с нами… Грозный на крыльце стоял… А в классе из окна видно было берёзку…

— И липы там цвели и клён был, — вставила Нюра.

— Всё было! И сирень была! — заторопилась Лида Зорина.

Валя покачала головой:

— Нет. У окна одна берёзка… Белая-белая, тоненькая-тоненькая… Она всегда на нас глядела… А весной положит ветки на подоконник и стоит, как живая…

— А ещё, Валя, помнишь, как в учительской глобус со шкафа упал? — засмеялась Синицына.

— Помню.

— А Белкин его за мячик принял и давай катать! — весело добавил Коля Одинцов. — Это ещё в первом классе было!

— А помните…

Одно воспоминание сменяло другое. Говорили обо всех и обо всём, кроме родителей. О родителях не говорили, боясь расплакаться. Но воспоминания сами по себе были так полны школой и домом, так неразрывно были связаны между собой, что при одном из самых весёлых воспоминаний — о том, как перед отъездом, на вокзале, Мазин посадил свою маму на чью-то корзинку с продуктами — девочки заплакали. Мальчики, борясь с собой, недовольно сопели. Маленький Павлик, дремавший на скамейке, потёр кулаками глаза.

— Я хочу спать! — пожаловался он.

Нюра вскочила.

— Ой, я и забыла, как не стыдно! — упрекнула она сама себя, бросаясь к Павлику. — Одинцов, встань, я ему тут постелю. Подержи-ка его пока — видишь, он совсем спит.

Она сунула Коле Павлика.

— Ну, куда ещё… — начал было протестовать Одинцов, но, вспомнив что-то, любезно предложил: — Давай, давай! Клади на меня одеяло! И подушку клади! Ничего! Я подержу, мне не тяжело!

Навьюченный, как верблюд, он стоял посреди хаты, смущённо улыбаясь.

Когда Павлика уложили, Васёк вдруг вспомнил:

— Да! А почему вы нас не искали, не пришли к нам, не дали о себе знать? Ведь Митя с горя заболел совсем, да и мы тоже.

— Как не искали! Мы всю станцию исходили! Спрашивали! Нам сказали, что вы все уехали. Сели в поезд и уехали.

— Да ведь это не мы! Это Сергей Николаевич с нашими ребятами. Ведь они ещё при вас тогда на легковую садились. Ещё там Белкин был, Надя Глушкова, все девочки!

— Да, да! А мы думали, что вы их догнали и все вместе уехали. А о Сергее Николаевиче ничего не слышно?

— Нет, как же услышать… Да он, верно, на фронте теперь.

За окном послышался шум. Залаяла собака, загудели машины; из темноты блеснули фары, по улице забегали огоньки, послышались голоса. Нюра схватила со стола лампу и поставила её на печь. Из-за перегородки вышла босая девочка лет десяти. За ней волочилось серое байковое одеяло. Не обращая внимания на мальчиков, она закуталась в него и села на скамейку, подобрав под себя ноги.

Валя села с ней рядом, обняла её за плечи:

— Мама придёт. Не бойся.

Девочка молча, с беспокойством в глазах, глядела на дверь.

По селу мчались мотоциклисты, под окнами пробегали солдаты.

— Лида! Я за тётю Ульяну боюсь… Может, выйти поглядеть? — сказала Нюра Синицына.

— Не надо. Подождём ещё.

Валя тихо говорила что-то девочке в байковом одеяле. Та слушала её, не отвечая и не сводя глаз с двери.

— Маруся, дочка тёти Ульяны… За маму свою боится, — шепнула Ваську Лида.

— А куда она пошла?

Лида прижалась губами к его уху:

— В лес…

Спустя полчаса, когда шум в селе затих, девочка на скамейке вдруг подняла голову и радостно улыбнулась:

— Мама!

В хату поспешно вошла Ульяна. Она неровно дышала; стёганка на её груди расстегнулась, платок, повязанный двумя концами под розовым подбородком, съехал на затылок.

— Що, попуга́лись, диты?

Она накинула на двери крючок, сунула Нюре какую-то сумку, сбросила с себя стёганку и, увидев ребят, строго спросила:

— А то чьи хлопцы?

— Это свои… наши! — поспешили объяснить девочки.

— Нас Матвеич послал, — сказал Васёк.

— Матвеич? — Мирониха всплеснула руками; красивое лицо её, румяное от ночного ветра, побелело, губы мелко-мелко задрожали. — Боже ж ты мий! Боже ж мий! — Она медленно подошла к Ваську, со страхом оглянулась на свою дочку: — Доню моя… Может, про батька своего сейчас прослышим?

Девочка посмотрела на Васька:

— Живой он?

Васёк отошёл в угол, расстегнул ворот, вытащил толстый пакет. Мирониха с трепетом взяла его, осторожно надорвала края, не переставая шептать:

— Боже мий, боже мий…

В конверте была пачка бумаг и письмо.

Мирониха спрятала бумаги на грудь, поднесла к лампе письмо и громко прочитала:

— «Милая жена моя Ульяна! Дорогие мои дети…»

Мирониха заплакала, прислонясь лбом к печке и прижимая к груди письмо.

— Живой! — радостно сказала девочка, оглядываясь на встревоженные лица ребят. — Это она от радости плачет! Папка живой! — Она вдруг разговорилась: — Наш папка не помрёт! У него сила большая! Он здоровый, он может сразу десять фашистов уложить!

— Та молчи! — прикрикнула на неё Ульяна.

Она уже не плакала, а дочитывала письмо, разглядывая его при свете лампы со всех сторон. Потом, вытерев