Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман

истицей, а Эрнест – ответчиком, заявлялось: «Указанное решение было получено вопреки справедливости дела по причине того, что следующие существенные факты были скрыты от сведения Достопочтенного Суда», и далее напрямую говорилось о ее адюльтере с королем – в доме № 5 на Брайанстон-Корт, в Форте Бельведер, на яхте «Налин» и по ее адресу на Камберленд-Террас, дом 1. Особое негодование вызывала (надо признать, необычная) процедура слушания дела о разводе в Ипсвичском суде присяжных, а также непродолжительное проживание Уоллис в Феликстоу.

С тихим, но красноречивым вздохом усталости Королевский проктор дал старт своему расследованию. Пусть утверждения Стивенсона не опирались ни на что, кроме слухов и домыслов, подхваченных у приятелей, теперь тем не менее возникла необходимость досконально изучить все обстоятельства развода Уоллис, вызвав на допрос бесчисленную армию слуг, горничных и членов экипажа яхты, что неминуемо влекло за собой долгие месяцы утомительной работы.

Завершения расследования не стоило ожидать ранее марта 1937 года[777], что обрекало Эдуарда и Уоллис на тягостное пребывание в подвешенном состоянии. Допрошенные служащие проявили должную сдержанность и преданность, однако, что характерно для кризиса отречения и судьб тех, кто оказался в его жерновах, последствия тянулись долгие годы, если не десятилетия. Как писала Уоллис, «юридические советники Дэвида и мои, разумеется, были поставлены в известность и встревожены. Беспокоила их отнюдь не вероятность обнаружения хоть сколь-нибудь весомых законных оснований для оспаривания развода – их просто не могло быть, – сколько подозрение, что эта странная акция – симптом мстительного желания помешать моей свадьбе с Дэвидом, став последней попыткой насолить нам»[778].

Общественное мнение к тому моменту окончательно повернулось спиной к Уоллис, и недоумение по поводу действий Эдуарда нарастало как снежный ком. Личный секретарь Ллойд Джорджа, Джозеф Дэвис, писал ему 9 декабря: «За редким исключением таких чудаков, как я, сочувствующих любому мужчине, что нашел ту единственную, которая ему небезразлична, все слои общества здесь единодушны в своем неприятии миссис Симпсон». Хотя Дэвис и допускал, что «когда стало ясно, что брак грозит отречением, настроения резко изменились в сторону того, чтобы позволить ему жениться, лишь бы не потерять короля», вину за кризис он возлагал на обоих – на Эдуарда и Уоллис, замечая: «Беда с королем в том, что он меняет свое мнение как перчатки, и премьер-министр уже не знает, чего от него ждать», и что «ходят самые непристойные домыслы о причинах его одержимости – от банальной похоти до некоего гипнотического воздействия, далеком от плотских желаний». Дэвис заключал тревожным прогнозом: «Если в ближайшее время не будет найдено приемлемое решение, боюсь, что люди из трущоб и прочие бунтовщики призовут Кабинет к ответу и это может обернуться серьезной бедой»[779].

Сексуальный аспект в поведении Эдуарда все больше тревожил и Болдуина, ранее не заострявшего на этом внимания. 6 декабря премьер-министр получил письмо от сексолога Бернарда Армитиджа, предложившего медицинское толкование связи короля и Уоллис. Опираясь на теорию «гиперкомпенсации» сексуальной неадекватности в юности, Армитидж писал: «Едва лишь [Эдуард] обретет женщину, способную утолить все его тайные страсти, он проявит неслыханную и непреклонную настойчивость в своей привязанности – тем более непреодолимую, чем сильнее будет его внутреннее стремление… избавиться от клейма несостоятельности и предстать в глазах нации мужем доблестным и достойным». И, словно ставя диагноз, он констатировал: «Все было готово для катастрофы»[780].

Как заметил Николсон о парламенте, общество словно впало в странную апатию. Фондовый рынок лихорадило уже несколько дней, особенно болезненным выдался понедельник. Отчет Бивербрука свидетельствовал о «крайней нервозности» рынка в начале недели, особой уязвимости первоклассных ценных бумаг и промышленных акций, и слабости фунта, хотя после заявления Уоллис из Канн накануне наметилось легкое оживление. Тревога не ограничивалась Британией. Посол в США сэр Рональд Линдсей писал Ванситтарту 8 декабря: «Вопрос о браке короля полностью поглотил все – письменные и устные – разговоры, до степени, беспрецедентной в моей практике», и что «большинство [американских] редакторов считают, что в случае противоречия между желанием короля и волей его народа – в метрополии или Доминионах – король должен уступить».

Линдсей не удержался от колких замечаний в адрес Херста и его газетной империи, столь безоглядно вставшего на сторону Эдуарда и Уоллис – «Херст обычно апеллирует к самым низменным инстинктам людей, лишенных каких-либо моральных ориентиров», – заметил он с пренебрежением, назвав сочувственный шарж Бернарда Шоу «отвратительным и глупым произведением». Завершая свои размышления, он с раздражением произнес: «Боюсь, последствия этого дела весьма печальны. После кончины короля Георга я направил официальную депешу, где выразил мнение, что, хотя политические связи между Британией и Америкой – сфера деятельности правительств, психологические и эмоциональные узы между двумя народами имеют огромное значение и что именно личность усопшего монарха создала новые и необычайно прочные связи. Ныне эти связи нарушены, и ущерб, нанесенный англоамериканским отношениям, весьма ощутим». Признавая, что «их вполне возможно восстановить», он тем не менее подчеркнул: «потеря престижа – фактор, который нельзя недооценивать». Вскоре англоамериканским отношениям предстояло пройти через новое испытание, в совершенно иных условиях. В заключение Линдсей утверждал: «не думаю, что нынешнее дружественное расположение к Великобритании, столь широко распространенное здесь, пострадает»[781], – и оказался прав.

Даже Черчилль не мог изменить ход событий. 9 декабря он написал Доусону, с печалью отметив: «Немало из того, что вы пишете в последнее время, ранит меня», и, настаивая на неотъемлемом праве монарха сложить с себя корону, если бремя станет невыносимым или по иной причине, он понимал – все кончено. Завершая свои раздумья о возможности Эдуарда жениться на ком пожелает, он заключил: «Вполне возможно, что развязка наступит так или иначе еще до того, как вы прочтете это письмо»[782].

Ответ Эдуарда на просьбу Болдуина и Кабинета о пересмотре отречения не заставил себя ждать. Ответ прозвучал с предсказуемой краткостью, словно удар колокола: «Король получил письмо премьер-министра от 9 декабря, уведомляющее о мнении Кабинета. Его Величество вновь рассмотрел этот вопрос, но с сожалением сообщает о невозможности изменить свое решение». Реакция была единодушно неодобрительной, и Саймон с Чемберленом в один голос заявили, что Эдуард не заслуживает ни гроша финансовой поддержки. В конце концов, рассуждали они, отречение и спровоцированный им национальный кризис – его личный выбор; почему же тогда его следует осыпать наградами за собственное безрассудство? Усугубляла ситуацию и всеобщая неприязнь к Уоллис. Типичной стала запись политика сэра Эдварда Кадогана в его личном дневнике: «Поговаривают, Е.В. растратил все до нитки на миссис С., настоящую охотницу за наживой!» Ее расточительность не вызывала сочувствия у Кабинета, и репутация короля, и без того изрядно потрепанная, получила новый удар.

Сам же Эдуард сохранял странное, почти безмятежное спокойствие и даже веселость, словно уверившись, что