Странники поневоле - Виталий Давыдович Краснер

– Мамо, а когда татко вернется?

– Ой, не скоро, деточки мои, Ой, как долго еще ждать! – Марийка сама боялась даже думать о том, сколько же это лет пройдет, пока Василь вернется.

– Мам, а что бабка Гарбузиха называла нас сиротками?

– Глупая она, не слушайте ее, деточки. Жив ваш батько, только трудно ему там. – Марийка уже не первый раз слышит, что ее детей называют сиротами. Она в душе возмутилась даже, но виду не подала, а на завтра решила поговорить с этой Гарбузихой, чтобы та не сплетничала, особенно при детях.

– Мамо, а за что татку угнали на каторгу? – спросил Никитка.

– За что? – задумалась Марийка, как это объяснить детям. – Паныч обидел меня сильно, ну, а ваш батько и дед заступились, вот их и осудили.

– Мам, а ты не бойся, если кто обидит тебя, ты нам говори, мы с Никиткой ему так дадим! – Глаза Матюши заблестели в темноте решимостью заступиться за мать.

– Ну, конечно, скажу. А кто же еще за меня заступится, пока отца нет. Защитники вы мои, давайте спать.

Но как ни старались Марийка с матерью, а без мужиков в доме хозяйство постепенно разваливалось, приходило в упадок. Если раньше Кавуны держали двух коров, выращивали телка, несколько свиней да птицы разной, то теперь осталась одна корова, да и ту прокормить зимой было тяжело. Нелегко было Марийке накосить одной сена на зиму, а тут еще и управляющий нового пана озлобился на нее и выделил ей покос там, где никто никогда не косил, потому и травы-то хорошей там не было. Она молча переносила все невзгоды, терпела укоры и издевательства, сыпавшиеся на нее от дворни нового пана. Плакала по ночам, чтобы дети не видели, и верила, что придет то время, когда Василь вернется и заживут они опять весело и безбедно. Успокаивала себя тем, что как бы ей трудно ни было, но она-то дома, а вот Василь с батькой где-то на чужбине, на каторге, им-то каково?

Но время шло, а от Василя ни весточки. Что с ним и отцом, живы ли? Неизвестность угнетала ее больше, чем все напасти жизни. А как прошли не дни, а годы неизвестности, то стали злые языки говорить, что сгинули Василь с Кавуном на каторге, нет их в живых, зря она ждет их. Уже за спиной и вдовой стали ее называть. Марийка старалась не обращать на это внимания, но, приходя домой, падала навзничь и плакала в подушку. Успокоившись, занималась по хозяйству, погруженная в свои думы.

Так прошло пять лет. И вот наступил тот день, когда принесли ей первое письмо от Василя. Радость неописуемая, но и горе тяжкое. Особенно для старой Кавунихи – узнав о смерти мужа, она совсем занемогла и уже почти не вставала с постели. Зато мальчишки ходили по селу и всем говорили, что батько прислал письмо, что жив он и здоров, но приехать пока не может. Марийка повеселела, приободрилась, узнав, что Василь уже не на каторге, а на поселении. Снова, как когда-то, весело суетилась по дому, возилась по хозяйству, что-то тихо напевая, и улыбалась своим мыслям. Она, конечно, не могла и представить себе, как далеко он от нее: кроме как в город, Марийка никуда и никогда не выезжала.

Но ненадолго поселилась радость в их доме. Кавуниха, оставшись одна, потеряла всякий интерес к жизни. Она уже почти не выходила во двор, а все лежала в хате, уставившись немигающими глазами в потолок. Так тихо, молча и померла.

Совсем растерялась Марийка, оставшись одна с детьми. Хоть и подросли дети, во всем помогали ей, но все равно она чувствовала себя одиноко. Отец Василя умер год назад, так и не дождавшись известий о сыне, сестра его Ганка жила с мужем и детьми в своих заботах и хлопотах. Загоревала опять Марийка, а тут к зиме второе письмо получила от мужа. Как прочитала, обмерла от неожиданности, а дети все теребят ее:

– Мамо, что батько пишет? Как он там?

– Что пишет? – Марийка задумчиво улыбнулась. – К себе зовет нас, сам-то он не может приехать, так хочет, чтобы мы к нему приехали.

Мальчишки запрыгали от радости.

– Мамо, так собираемся и едем к батьке!

– Да как же это, сынки? Вот так все бросить и ехать куда-то в Сибирь? Там дюже холодно. Померзнем мы там…

– Но батько-то не замерз, – перебил ее Никитка. – Значит, и мы не замерзнем. Мы под кожушок кацавейку наденем, и тепло будет.

– Ой, страшно, деточки вы мои! Там и люди-то другие. Правда, батько пишет, что хорошие люди там живут, да и с Украины много переселилось уже. Все равно страшно, как бросить все: дом, хозяйство? Батько пишет, чтобы продавали все – и будут деньги на дорогу, а там он нам уже новую хату строит, большую, светлую.

Заметалась Марийка, совсем голова кругом пошла. Что делать-то? Боязно бросать все нажитое еще ее родителями, страшно где-то на чужбине начинать все сначала, страшно с двумя детьми ехать в такую даль, но гораздо страшней и невыносимей ждать еще целых десять лет, пока муж вернется, мыкаться одной с детьми. Прочитала Марийка несколько раз детям письмо Василя, сама вникла в то, что написал муж, и поняла, что надо ехать.

Долго она не решалась пойти к управляющему имением, чтобы получить разрешение от пана на отъезд к мужу. Управляющий, помня, чья она жена, называл ее «каторжанкой» и, посылая всегда на самые тяжелые работы, приговаривал при этом: «Твое место на каторге, рядом с мужем, а раз ты не с ним, то я здесь тебе устрою каторгу».

Когда же Марийка все-таки пришла к нему с просьбой отпустить ее, он даже слушать не стал. «Что, каторжная твоя душа, к муженьку захотелось? Конечно, там твое место! Но не дождешься этого. Ты у меня здесь подохнешь, раньше, чем твой муж там, на каторге». С того дня для Марийки наступили самые тяжкие дни. Теперь ее ставили на такие работы, где и здоровому мужику не управиться. Домой она приходила вся разбитая от усталости и падала без сил. Мальчишки, видя, как мать выматывается на панских работах, сами управлялись с хозяйством. Сперва она молча терпела все это, но потом, чувствуя, что силы покидают ее, стала при каждой встрече с управляющим падать на колени перед ним и со слезами просить, чтобы отпустил ее. Но он только смеялся, издеваясь над ней, и говорил,