Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

Уже в самом конце августа, в жаркие дни – лето перед холодами брало свое, но это было последнее тепло, – походив вокруг да около, не нагружая ни себя, ни приемыша тяжелой таежной работой, Рогозов свернул в сторону, к тому самому тихому, никому, кроме него, не ведомому урману.

Тропок здесь, даже звериных, не было, поэтому двигались по целине, раздвигая высокие сухие травы, которых никогда не касалась и, наверное, не коснется литовка, одолевая кустарниковые пояса, сосновые куртины.

Вот и то место, где на сухом дереве Рогозов пристроил самострелы. Приемыш шел первым, сбивая палкой по пути головки цветов, стебли иван-чая и зверобоя, прутья краснотала.

«Неужто кобуру он не заметит? – мелькнуло у Рогозова в голове. – Ай да приемыш. Вот так таежник!»

Желтая, маслянисто поблескивающая в солнечных лучах-уколах револьверная кобура была видна издалека, но приемыш на нее – ноль внимания. Будто кто-то ему знак подал: не прикасайся! И сказать нельзя – не подталкивать же его! Помрачнел Рогозов.

Но вот приемыш остановился, настороженно вытянул голову, оглянулся на Рогозова, проверяя, видит тот револьвер на суку или не видит. Револьвер – это все-таки боевое оружие! С таким оружием не Рогозов Митей командовать будет, а Митя Рогозовым. Взгляд Митин был быстрым, скользким. Он сразу напомнил Рогозову воришку-карманника, которых в годы Гражданской войны развелось видимо-невидимо, и белые офицеры расстреливали их. Почему-то неприятно стало Рогозову, как вообще иногда бывают неприятны сигналы, пришедшие из прошлого, но он погасил в себе это ощущение: не время и не место. Сделал вид, что не заметил Митиного взгляда. Митя резко нагнулся, будто собирался совершить длинный прыжок, сжался, словно пружина, и, сорвавшись с места, стремительно понесся к лиственнице. Такого прыжка от него Рогозов даже не ожидал – приемыш несся с огромной скоростью, словно боялся не успеть к кобуре – а вдруг Рогозов его опередит?

«Давай, давай, голубчик! Нажимай!» – смотрел Рогозов вслед приемышу. В тот же миг ему захотелось сделать совсем другое – остановить Митю, крикнуть: «Берегись!» – еще чуть-чуть, и он сделал бы это, но его мозг мгновенно среагировал на это движение души, горло что-то перехватило, и крик не вырвался наружу. Раздалось лишь хриплое бормотанье, похожее на кашель.

Приемыш тем временем добежал до лиственницы, сделал круг, задирая голову вверх, смекая, как получше дотянуться до револьвера, – рост-то все-таки невеликий: не рассчитал малость Рогозов, слишком высоко кобуру повесил. Но, с другой стороны, и низко, под Митин рост, вешать тоже было нельзя – подозрительно это, да потом и зверь какой-нибудь случайно мог плениться запахом, мог бы дотянуться до нее. Приемыш запрыгал около лиственницы. Посмотрел в сторону Рогозова – далеко ли он?

А Рогозов не спешил подходить – пусть все-таки приемыш достанет кобуру без его, как говорится, помощи. Ощутил жар на скулах, остановился, поправляя голенище сапога, смотрел из-под фуражки на Митю, потом вообще решил переобуться. Время есть.

Приемыш попрыгал-попрыгал – он словно приступку искал, сук, за который можно было бы зацепиться, ногу поставить, не нашел и тогда решил вскарабкаться на дерево. Руки-ноги короткие, сам маленький, плотный, на стволе держаться ему трудно, и все-таки Митя изловчился – нашел вмятину, зацепился за нее пальцами, подтянулся, уперся ступней в комель лиственницы, чуточку продвинулся вверх. Покрутил головой, соображая, что делать дальше. А что делать дальше? Дальше одно – царапаться вверх, только вверх, иначе револьвер достанется Рогозову.

Кобура находилась уже совсем рядом, осталось совершить два-три движения – и можно будет сорвать ее с сука, но эти движения еще надо было сделать. И непонятно, как он их сумеет сделать, ведь не за что зацепиться – вверх почти голый ствол идет, кроме сучка, на котором висит кобура, ни одной задоринки, ни щербинки нет. Сдул приемыш пот с губы и, скривившись отчаянно лицом, обрывая себе ногти, потянулся вверх, нашел расщелину в коре – не расщелину даже, а заусенец, ухватился, застонал от натуги и совсем непацаньей ярости, вдруг возникшей в нем, сплюнул на землю, извернулся, подтянулся снова. Попробовал достать рукою до кобуры – не получилось, далеко пока еще револьвер находится.

Скосил глаза на землю: как там Рогозов? А тот сидит на травяной кочке, стянул с себя сапог, разматывает портянку, охает, щупая больные натертые пальцы.

«Охай, охай пока, – Митя неприязненно покрутил головою из стороны в сторону, сбивая едкий пот со лба, чтобы не затекал в глаза, выгнулся, достал взглядом до желтой, светящейся кобуры. – Будет у меня револьвер в руках – заставлю тя поплясать! И-эх, заставлю!»

Закряхтел Митя тужась, цепляясь за скользкий ствол дерева, устремляясь вверх, к заветной кобуре. Нащупал слева раковину в коре, вонзил в нее пальцы, проверяя, крепкая она или нет, – вроде бы крепкая, держит, потянулся всем телом влево, потом такую же выщербину нашел справа, зацепился за нее, еще чуточку поднялся вверх.

А следующее движение принесло долгожданное – он оказался у револьвера, в самый раз добрался.

Пластаясь по дереву, будто бурундук, раздвинув широко пятерню, потянулся вверх, уцепился пальцами за нагретую солнцем, сшитую из добротной кожи кобуру, попытался стряхнуть ее с сучка и вдруг с разочарованием понял, что кобура пустая. Нет в ней оружия, нет! Значит, плакали мечты, не удастся ему держать Рогозова в повиновении. Он почему-то не думал, не хотел думать, хотя подростковый ум цепкий, сообразительный, что припугнуть можно не только револьвером, но и обычным охотничьим дробовиком, каким Рогозов всегда, например, вооружал приемыша, когда они уходили в тайгу на охоту. И вообще дробовик удобнее и убойнее револьвера.

В следующий миг мрачные деревья урмана будто пригнулись, словно подбитые. Раздался короткий свист. Мите почему-то подумалось, что из ветвей, из густотья трав сейчас должны выскочить дюжие ребята с устрашающими глазами и белозубыми свирепыми лицами, с гиканьем бросятся они на Рогозова, сдернут и его самого с лиственницы… Небо вдруг сделалось маленьким, черным, жгучим, и приемыш, не соображая еще, что произошло, закричал тонко, раздирая криком застоявшийся августовский воздух.

Глаза ему залепило красным, горячим, он забарахтался на дереве, стараясь соскользнуть вниз, закрутился, выламывая себе пальцы, крича.

Самострел с тонкой стрелой не сработал, сработал тяжелый убойный дротик, способный свалить коня. Дротик с такой силой вонзился в лиственницу, что ствол ее затрясся мелко, испуганно, будто несчастное дерево дернул в земле за корни невидимый страшный гигант. Даже привычный ко всему Рогозов удивился силе примитивного самодельного оружия, вздернул брови, приподнялся с кочки и, вбивая ногу в полупустой сапог,