Дорога Ветров - Иван Антонович Ефремов

Машины шли быстро, солнце ярко светило, и настроение, удрученное вынужденным отступлением, понемногу начало подниматься.

— Смотрите, как умно проведена тропа, — наклонился ко мне Пронин. — Ведь она идет по совсем ровной плоскости между двумя грядками скал! Они нарочно взяли подальше от больших гор: там все сильно размыто сухими руслами. И в то же время не спустились в котловину, где кочки, пески и всякая дрянь…

Я полностью согласился с наблюдением водителя. Как геолог я мог бы добавить, что тропа идет по твердому древнему гобийскому плоскогорью, на котором выветривание уничтожило все крупные неровности. Плоскогорье сохранилось между двумя молодыми поднятиями — северной и южной ветвями Гобийского Алтая. Здесь, на этом плато, не было ни больших размывов, ни новых наносов — в общем, тут было хорошо машинам, но плохо диким животным, количество которых резко уменьшилось по сравнению с Монгольским Алтаем. Это объяснялось, повидимому, малым количеством воды — на высоком плато не было родников: они выходили ближе к склонам горных цепей.

Юрты аратов встретились нам только у родников Баян-Хобур («Богатый маловодный колодец»), где мы и заночевали. Араты рассказали нам, что по пути, немного в стороне от дороги, живет старик, который знает все кругом и чуть ли не всю Гоби. Один из аратов любезно взялся проводить нас к этому старику. Едва мы выбрались из русла Баян-Хобур, как у тропы перед нами предстала древняя могила. Необтесанная длинная глыба серого слюдистого мрамора была поставлена вертикально и у подножия окаймлена квадратом из четырех поставленных ребром плит. Почти стершиеся китайские иероглифы, написанные черной тушью, покрывали вертикальными столбиками все четыре стороны обелиска.

Юрта старика стояла к северу от тропы, недалеко от родника Цаган-Булак («Белый ключ»). Родник оправдывал свое название, потому что вытекал у подножия мраморных скал белого и серого цвета. Тут находилась древняя каменоломня с испещренными китайскими надписями стенами. Правее, на выпуклой и гладкой мраморной скале, были высечены древние «писаницы» — раскоряченные человеческие фигурки с копьями в руках и след лошадиного копытца. «Писаницы» принадлежали, видимо, людям конца каменного века. Рядом были высечены и крупные китайские иероглифы. Посередине скалы проходил желобок с гладко отполированной поверхностью, совершенно как детская ледяная горка. Какому назначению служила эта короткая и скользкая дорожка — мы не смогли отгадать. Намнан Дорж, неосторожно ступивший на нее, грохнулся и улетел вниз в жидкую грязь родника. Пронин подвергся той же участи, но скатился на другую сторону скалы, где росло какое-то адское растение, видом похожее на коноплю, но по свойствам — зловреднейшая крапива. Эти два приключения охладили наши поиски древних надписей, и мы направились дальше вдоль мраморного хребетика к сведущему старику.

Ему оказалось восемьдесят два года. Это был худой и ветхий, но удивительно милый и приветливый человек. Он, действительно, знал очень много, так как более тридцати лет водил чайные караваны из Внутренней Монголии в Син-Цзянь. Сын старика, уже пожилой и с виду суровый, тоже оказался знатоком местности и согласился быть нашим проводником. Оба — и старик и сын — утверждали, что они ничего не слышали о наличии каменных костей в красных породах у подножия Ихэ-Богдо. Между тем Намнан Дорж устремлялся именно туда, так как ему сообщили, будто бы там была найдена огромная «человеческая» голова, о которой даже знали в аймаке. Однако оба знатока отрицали это и говорили, что много костей находится только в Нэмэгэту и Алтан-уле. Очень важным для нас явилось их сообщение, что «кости дракона» есть и на северном склоне Алтан-улы, а также в обрывах по северному краю Занэмэгэтинской котловины у гор Баян-ула.

Я слушал старика, точнее перевод Намнан Доржа, с живейшим интересом. Вдруг Намнан Дорж насупился и умолк. Но старик продолжал говорить, и нашему переводчику ничего не оставалось, как следовать за его речью. «Старик спрашивает, откуда вы родом?» — начал Намнан Дорж. Я ответил, что родился под Ленинградом, далеко на северо-западе от Монголии. «Он говорит, что вы — русский, а чувствуется, что вы любите Гоби больше, чем я — монгол», — криво усмехаясь, объявил Намнан Дорж.

Старик попал в точку: наш переводчик, родом из Хентея, не любил пустынь Южной Монголии… «Он удивляется, как мы ходим по всей Гоби без проводников?» — продолжал переводчик.

Старик повернул ко мне доброе лицо и, глядя прямо на меня потускневшими глазами, убежденно сказал:

«Потому и ходишь, что любишь страну!»

Мы с Рождественским переглянулись, глубоко польщенные признанием наших успехов. Теперь мы, действительно, почувствовали, что Гобийская Монголия не чужая для нас земля. Долго мы еще беседовали со старым вожаком караванов, пили чай и обсуждали дальнейший путь…

Мы все же решили посмотреть подножие Ихэ-Богдо и описали большую петлю, поднявшись на громадный бэль Ихэ-Богдо вдоль сухого русла Ичете («Враждебное») и спустившись вдоль «речки» Цаб-Чирин-гол («Речка журчащего ущелья»). Мы добрались до подножия горы Дунда-Богдо («Средняя Святая») — явно вулканического конуса с кратерным озерцом наверху. Сплошные покровы и потоки базальтов расстилались на десятки километров. Нагретый воздух клубился на их черной поверхности, и фотографические снимки у нас не получились. Расспросы встретившихся аратов-охотников и переговоры в юртах ни к чему не привели. Никто не слыхал здесь ни о какой «Гигантской голове» (что я и думал с самого начала!). Интересный маленький вулканический конус, покрытый белыми и желтыми потеками натриевых солей и серы, вознаградил нас на обратном пути. Чтобы спуститься с бэля Ихэ-Богдо, нам пришлось проделать «высший пилотаж» — езду по гребням хребетиков и по бровкам таких круч, что у новичка волосы встали бы дыбом. Но наши закаленные гобийские водители Пронин и Вылежанин вертели рулями с такой же невозмутимостью, как и на широком асфальте московских улиц.

На «речке» Цаб-Чирин-гол оказались высокие обрывы красных конгломератов. Тысячи мелких ниш, обрамленных снизу и сверху выступами более плотных слоев, испещряли отвесные стены. Иногда по сторонам ниш были как бы выточены маленькие колонны. Я подумал, что, может быть, подобные местности послужили прототипом буддийских храмов с сотнями маленьких ниш, украшенных статуями будд и бодисата. Здесь же, в выточенных ветрами нишах, были лишь гнезда птиц и зайцев, необычайно многочисленных в этой местности.

Ниже опять потянулась черная щебнистая равнина, на которой машины могли развить скорость. Справа примчалось стадо харасультов, бежавших изо всех сил наперерез машинам. Намнан Дорж блестящим выстрелом на всем ходу срезал одну антилопу. Когда мы подъехали ближе, то оказалось, что животное было убито мгновенно, но по инерции пролетело около двадцати метров, вспахивая черную щебенку. Широкая