Дорога Ветров - Иван Антонович Ефремов

точку. В свете фар показалось широкое сухое русло. Здесь росли высокие кусты саксаула — топлива было много. Наконец мы могли привести в исполнение мечту этого дня — поесть как следует и отдохнуть. Уже второй день мы ехали под сильным холодным ветром, не снимая ватников, поэтому ночью с удовольствием залезли в спальные мешки. Мы привыкли к страшной жаре южных равнин и здесь, близ несущих холод снегов Монгольского Алтая, очень зябли. С утра мы перегрузили обе машины, разделили бензин, продовольствие и вскоре подъехали к родникам Ихэ-Дзарман («Большой солончак»). Просторная впадина поросла густой зеленой травой, обрамленной чащей тамарисков. Найдя для «Волка» уютную полянку недалеко от воды, мы простились с товарищами и двинулись дальше. Остающиеся — Вылежанин и Сидоров — с грустью смотрели нам вслед. Скоро мы запутались среди кочек и мокрой глины, дорога исчезла. С огромным трудом мы пробились через влажную котловину. Тропа была найдена и повела нас по гребням бесконечных, безжизненных белых холмов. Солнце слепило глаза, отражаясь от белого щебня, покрывавшею землю, тонкая белая пыль казалась ядовитой. Слева, на юге, тянулся низкий хребет — западный конец Сомон-Хаирхана. До половины высоты его крутых склонов поднимались со дна котловины широкие шлейфы светложелтых песков. Эти пески на черных горах, всползавшие на значительную высоту, производили прямо-таки страшное впечатление. Было очевидно, что хребет, стоящий поперек направления основных ветров, будет со временем весь засыпан, и океан песков займет южную часть котловины…

А справа попрежнему уходила в неразличимую для глаза даль стена Монгольского Алтая, попрежнему шли огромные бэли из нагромождения валунов светлых гранитогнейсов. По бэлям против крутых ущелий с чудовищными конусами выносов извивались огромные крутопадающие русла. Алтай стоял неприступной крепостной стеной, и казалось, что нет возможности проникнуть в глубь этой исполинской горной массы.

Необыкновенные скалы на плоскогорье Дунда-Хурэн-Цаб-ула. Сидит В. И. Пронин

Обнаженный, обдутый ветрами гранит появился под колесами машины. Мы поднялись на небольшое плоскогорье Дунда-Хурэн-Цаб-ула («Средняя гора коричневого ущелья») и остановились в удивлении. Необычайные формы выветривания гранитов покрывали вершину плоскогорья — воронки, низкие арки, широкие троны. Но на этих тронах заседали не духи и не ведьмы. Страшные ветры с Алтая высверливали гранит крутящимся при завихрениях песком. Громадные глыбы гранита с одинаковыми высверленными рядом ямами казались головами попугаев или сов с черными глазными впадинами. Одна глыба была похожа на страшного лемура с огромными глазами, продавленным носом и выступающими надбровными дугами, без лба. Такое чудовище — скала для первобытного человека, — несомненно, было бы страшным богом. К этому гранитному плоскогорью вплотную примыкали горы Мандал-ула («Молитвенная гора»), продолжавшие ту же гряду гранитных возвышенностей в центре котловины.

Гряда круто обрывалась в обширную саксаульную равнину, окаймленную с юга песками урочища Элэсуту («Песчаное»). Спуск по обнаженным скалам был убийственным, и только искусство Пронина спасло нас от серьезной аварии. Дальше тропа оказалась совершенно уничтоженной бесчисленными свежими сухими руслами. Трудность дороги усугубили песчаные кочки, в которых приходилось даже прокапываться. Неожиданно в центре саксаульной равнины появилась быстрая речка, журчавшая с давно позабытой нами нежностью. Вдоль берегов шла узенькая кайма мягкой зеленой травы, неправдоподобно яркой среди серых стволов саксаула и темного щебня. Лишь с трудом нашлось место, где вода покрывала лежачего человека, и то после сооруженной наскоро запруды. Освежившиеся и умиротворенные, мы посидели на берегу, покуривая.

А потом снова пошла борьба с песком и рытвинами, тревожные поиски постоянно исчезавшей дороги, почти целиком стертой вновь образовавшимися руслами. Дно котловины понижалось — горы Мандал-ула были последней оконечностью срединной гряды, место которой заняло теперь углубление, богатое подземными водами. Перед нами предстало обширное зеленое пространство, далеко протянувшееся на юг и на запад. Это был знаменитый оазис Цзахой («Краевой»). Мы с радостью устремились к веселой равнине, большие зеленые квадраты на которой явно обрабатывались человеком. Справа от дороги показался небольшой сарай, и невдалеке за ним мы встретили группу дюрбютов. Один ехал верхом на осле — редком для Гоби верховом животном. Угрюмые, дочерна загорелые лица равнодушно осмотрели нашу машину, когда мы остановились, чтобы расспросить дорогу. То ли они не знали путей на запад, то ли с ними не сумел сговориться наш переводчик Намнан Дорж, заносчивый и нередко путавший наши намерения, но мы не отъехали и десяти километров, как безнадежно увязли в огромных кочках и мокрой почве.

Проклиная воду, зелень, мошку и все прочие достоинства этого красивого места, мы едва выбились обратно к сараю. Отсюда мы выбрались на край бэля и оказались в привычной нам обстановке Гоби — на щебнистой черной равнине, на которой не росло даже травы, а только редкие маленькие кусты саксаула. Здесь машина пошла свободнее, и мы направились вдоль зеленого моря оазиса Цзахой. Обширные рощи евфратских тополей тянулись рядом, но теперь уже этот зеленый рай не привлекал нас. В нем не было места машине — нашему верному помощнику, без которого мы не могли работать.

«Дзерен» в ловушке

Впереди поднялся синий двухвершинный массив Хатун-Хаирхан («Милостивая госпожа»), а за ним показался вдали воздушный голубой и призрачный хребет Ачжи-Богдоин-нуру — конечная цель нашего маршрута. Оттуда, с центральной части хребта, ботаник А. А. Юнатов рассматривал Джунгарскую Гоби. Перед ним в серой дымке лежала бесплодная пустыня Элистын-Минген («Серебряные пески»), дальше светились палевые блюдца глинистых котловин, а над всем этим белели далекие снеговые пики восточного Тянь-Шаня.

Солнце скрывалось уже за чугунным откосом Монгольского Алтая, когда мы нашли автомобильный накат. Обрадованные, полетели мы вперед, но — увы! — гигантское сухое русло пересекло путь, и в нем окончательно исчезли всякие следы и автомобиля и караванных троп. Стемнело, ехать при свете фар дальше стало опасно, и мы остановились на ночлег. Следующий день принес горькое разочарование. Сколько ни метались мы в поисках дороги — только сухие русла и сплошное море саксаула лежали впереди. Пробиваться вперед по такой тяжелой дороге на одной машине с ограниченным запасом бензина было слишком рискованно. На это можно было бы пойти, если позади нас лежала сколько-нибудь приличная дорога. Но там были десятки километров прямо-таки адского пути, затем восемьдесят километров хорошего участка до родника, где остался «Волк», а потом — многие сотни километров вьючных троп и бездорожья до котловины Нэмэгэту. Говоря военным языком, наш дальний рейд имел совершенно необеспеченный тыл.

А хребет Ачжи-Богдоин-нуру был уже хорошо виден в бинокль. На самой его верхушке слабо мерцали три снежных поля, а у подножия тянулась гигантская красноватая полоса, вероятно, гранитов, пересекавшая