100 великих достижений цивилизации - Станислав Эдуардович Ермаков

Юрий Кнорозов с сиамской кошкой Асей. Около 1980 г.

Юрий Валентинович далеко не сразу выбрал своей профессией историю. Он был одаренным музыкантом, но в старших классах собирался стать врачом-психиатром и уже предпринял в этом направлении ряд подготовительных шагов. Но подвело здоровье: абитуриент не прошел медкомиссию, и тогда он выбрал исторический факультет Харьковского университета. Вот только все планы перечеркнула Великая Отечественная война. Признанный негодным к строевой службе Кнорозов был направлен на строительство оборонительных сооружений под Черниговом, а вскоре оказался на оккупированной территории. Лишь чудом молодому человеку удалось выжить, избежать нацистской трудовой мобилизации, а потом и пробраться к семье. В 1943 году семья Кнорозовых смогла воссоединиться и стараниями отца перебраться в Москву. Здесь Юрий продолжил учебу на историческом факультете Московского государственного университета. В сферу его интересов входили этнография, египетский язык, древние системы письма.

Но дальнейший путь в науку «по правилам» оказался для Кнорозова закрыт из-за того, что в годы войны он оказался на оккупированной территории. Этого было достаточно для отказа и в МГУ, и в Институте этнографии. Единственным местом, куда Кнорозов смог при помощи научных руководителей устроиться на работу, был Музей этнографии народов СССР в Ленинграде, где он и занял должность младшего научного сотрудника с проживанием в казенной квартире.

К мысли попытаться прочитать письменность майя Кнорозова невольно подтолкнул Сергей Токарев. Он показал ему статью немецкого исследователя Пауля Шельхаса «Дешифровка письма майя – неразрешимая проблема?». Именно эта небольшая работа побудила молодого ученого заняться тем, что станет впоследствии главным делом его жизни.

В предельно скромных бытовых условиях, в маленькой комнате ленинградской коммуналки, где едва помещались кровать и письменный стол, Юрий Валентинович внимательно читал тексты, оставленные Диего де Ландой, пытаясь разобраться, как же именно следует воспринимать более 350 дошедших до нас знаков майяской письменности. Ланда, активно сжигавший древние рукописи, все же оставил кое-какие заметки о них. В его книге приводились указания о звучании 29 иероглифов на испанском языке, а также транскрипция.

По мнению епископа-францисканца, каждый знак был отдельной буквой, но на деле все оказалось иначе. Майя использовали слоговое письмо. После долгих сопоставлений и анализа Кнорозов понял, что знаки должны совпадать по звучанию с символами испанского алфавита, – и победил. Вскоре был прочитан слог le. Сопоставление трех сохранившихся иероглифических рукописей майя – так называемых Дрезденского, Парижского и Мадридского кодексов – дало возможность осуществить перекрестное чтение, облегченное сопроводительными рисунками.

В октябрьском номере журнала «Советская этнография» за 1952 год была напечатана статья Ю.В. Кнорозова «Древняя письменность Центральной Америки»… а вскоре сообщение об открытии советского ученого появилось в «The New York Times» и всколыхнуло мир.

В марте 1955 года благодаря помощи научных руководителей Юрий Валентинович Кнорозов представил к защите диссертацию на тему: «“Сообщение о делах в Юкатане” Диего де Ланды как этноисторический источник».

В ней он обосновал не только фонетическую основу письма майя, но и смог доказать существование у них государства. Кнорозову было присвоено звание доктора исторических наук, минуя степень кандидата.

Постепенно, хотя и не сразу, подход Ю.В. Кнорозова получил всемирное признание. Случилось это лишь в 1979 году. А собственно в «стране майя», в Мексике, он побывал лишь в самом конце жизни.

Живая речь Древней Руси

Представление о жителях средневековой Руси как о достаточно серых, весьма примитивных и, вне всяких сомнений, неграмотных, довольно долго преобладало в научных кругах и в массовом сознании. Немало тому способствовала и грустная картина древнерусского общества, которую рисовали сначала дореволюционные, а потом и вооруженные «самым передовым учением» историки. Первые – поскольку, пусть не всегда даже осознанно, склонялись к тому, чтобы видеть в народе лишь богобоязненную серую массу, а вторые – из соображений преобладания классовой теории, ибо какими же еще могли быть жестоко угнетаемые люди низших классов.

Так продолжалось до 26 июля 1951 года, когда было совершено сенсационное, без малейшего преувеличения, открытие. На Неревском раскопе Новгорода Великого археологическая экспедиция под руководством видного отечественного ученого Артемия Владимировича Арциховского (1902–1978) обнаружила первую берестяную грамоту.

Конечно, использование на Руси бересты как материала для письма секретом ни в коей мере не являлось. Об этом свидетельствует, например, известный церковный деятель Иосиф Волоцкий (2-я половина XV – начало XVI века). Но одно дело устное свидетельство, а другое – артефакт. А вот из таковых в распоряжении ученых имелись только золотоордынский текст на смеси монгольского и уйгурского, случайно найденный под Саратовом и сохраняющийся в Государственном Эрмитаже, и грамота на английском языке. Первый документ датируется XIV веком, а второй – 1570 годом. А, были еще и старообрядческие рукописные книги на расслоенной бересте, но они уже были созданы куда позднее, в XVIII–XIX веках.

Находка древнерусской, а не позднесредневековой берестяной грамоты, да еще с текстом не религиозного, но совершенно обыденного, бытового содержания стала не просто сенсацией в мире науки. Она открыла окно в совершенно неведомый доселе мир простых, но умеющих писать и читать русских людей начала прошлого тысячелетия.

Первая берестяная грамота, обнаруженная экспедицией А.В. Арциховского в 1951 году

Кусочек бересты, который, по счастью, не пропустила жительница Великого Новгорода Нина Акулова, пришедшая на раскоп подработать во время отпуска по беременности, содержал именно бытовой текст. Бревенчатые остатки древней деревянной мостовой Холопьей улицы сохраняли для нас совершенно новую эпоху изучения истории средневековой Руси.

Грамота сохранилась лишь частично, но в момент находки это не имело никакого значения. В ней был записан перечень феодальных повинностей, так называемых «позема» и «дара», в пользу трех неких землевладельцев. Два имени удалось прочитать уверенно, их звали Фома и Иев, а третий, возможно, был крещен Тимофеем.

Маленькие кусочки березовой коры заговорили живым языком наших предков. К концу полевого сезона 1951 года экспедицией В.А. Арциховского было найдено 9 образцов древнерусских берестяных грамот.

Сегодня счет находкам идет уже на тысячи. Основную часть грамот находят в Новгороде – и причиною тому не столько более высокий уровень образованности жителей города, бывшего важным торговым центром с обширными контактами по всей Европе, но и природно-климатические условия: местная почва консервирует органические материалы, благодаря чем их можно найти в хорошем состоянии. Но к настоящему времени есть находки в Витебске, Звенигороде Галицком, Москве, Мстиславле, Пскове, Смоленске, Старой Руссе, Твери, Торжке… Датируются они первой половиной XI – серединой XV века.

Основную часть грамот составляют письма совершенно частного характера, что придает им особенную ценность и информативность. Великий лингвист академик Андрей Анатольевич Зализняк как-то сравнил их по объему текста и характеру посланий с почтовыми