Феномен самости - Карл Густав Юнг

Бога, старшего из которых звали Сатанаил[49]. Приход Антихриста не просто пророчество – это непреложный психологический закон, существование которого, хотя и неизвестное автору Иоанновых Посланий, подкрепило его уверенность в грядущей энантиодромии. В результате он писал так, словно осознавал внутреннюю необходимость подобной трансформации, хотя мы можем не сомневаться, что мысль о ней казалась ему божественным откровением. В реальности всякая усиленная дифференциация образа Христа влечет за собой соответствующую акцентуацию его бессознательного дополнения, тем самым усиливая напряжение между верхом и низом.

78 Данные утверждения отнюдь не выходят за рамки христианской психологии и символики. Никто, однако, не учитывал такой фактор, как фатальность, присущая самой христианской диспозиции и неизбежно ведущая к инверсии ее духа – причем не в результате случайности, а в соответствии с психологическим законом. Идеал духовности, стремящейся ввысь, заведомо обречен на столкновение с материалистической, исключительно земной страстью к покорению материи и овладению миром. Эта перемена отчетливо проявилась в эпоху Ренессанса. Данное слово означает «возрождение» и предполагало восстановление, обновление античного духа. Сегодня мы знаем, что этот дух был по большей части маской; возрождался не дух Античности, а дух средневекового христианства, который претерпевал странные языческие трансформации, подменяя небесную цель земной, а вертикаль готического стиля – горизонтальной перспективой (путешествия, исследования мира и природы). Дальнейшие события, которые привели к Просвещению и Французской революции, сегодня во всем мире породили ситуацию, которую можно назвать разве что «антихристианской» в смысле, подтверждающем раннехристианское пророчество касательно «конца времен». Складывается впечатление, будто с пришествием Христа прежде латентные противоположности стали явными, будто маятник резко качнулся в одну сторону и теперь совершает компенсирующее движение в противоположном направлении. Ни одно дерево, как говорится, не сможет дорасти до небес, если его корни не достигнут ада. Двойственный смысл этого движения заложен в самой природе маятника. Христос непорочен, однако в самом начале его жизненного пути происходит встреча с Сатаной, Врагом, представляющим контрполюс огромной напряженности в мировой психике, который ознаменовало собой явление Христа. Сатана есть «misterium iniquitatis», сопровождающий «sol institiae» так же неотделимо, как тень неотделима от света, в силу чего эбиониты[50] и евхиты[51] полагали, что один брат верен другому. Оба борются за царство: первый – за царствие небесное, второй – за «principatus huius mundi». Мы слышим о «тысячелетнем» царстве и о «пришествии Антихриста», как будто два царственных брата поделили между собой миры и эпохи. Таким образом, встреча с Сатаной была не просто случайностью: таково одно из звеньев цепи.

79 Как мы должны помнить богов Античности, дабы оценить психологическую значимость архетипа анимы/анимуса, так и Христос есть ближайшая аналогия самости и ее значения. Естественно, речь идет не об искусственно созданной или произвольно установленной, а о присутствующей per se коллективной ценности, действенность которой ощущается вне зависимости от того, осознает ее субъект или нет. Тем не менее, хотя атрибуты Христа (единосущность с Отцом, совечность, сыновство, девственное рождение, распятие, Агнец, принесенный в жертву между противоположностями, Один, разделенный на Многих, и т. п.), несомненно, делают его воплощением самости, с психологической точки зрения он соответствует только половине архетипа. Вторая половина представлена в Антихристе. Последний – такая же манифестация самости, за исключением того, что в нем воплощен ее темный аспект. Оба представляют христианские символы и имеют то же значение, что и образ Спасителя, распятого между двумя разбойниками. Этот великий символ говорит нам, что прогрессивное развитие и дифференциация сознания ведут к опасному осознанию конфликта и предполагают не более и не менее чем распятие эго, его мучительную подвешенность между непримиримыми крайностями[52]. Естественно, речь идет не о полном уничтожении эго, ибо в таком случае был бы уничтожен фокус сознания, что привело бы к полной бессознательности. Относительная ликвидация эго затрагивает лишь те высшие и окончательные решения, принимать которые мы вынуждены в ситуациях неразрешимых коллизий долга. Другими словами, в подобных случаях эго становится пассивным наблюдателем, вынужденным подчиняться. Последнее слово остается за «гением» человека, высшей и более обширной его частью, пределы которой неведомы никому. Посему желательно тщательно исследовать психологические аспекты процесса индивидуации в свете христианской традиции, способной описать его с точностью и выразительностью, намного превосходящими наши слабые попытки, пусть даже христианский образ самости – Христос – и лишен присущей ей тени.

80 Причина этого, как я уже говорил, заключается в доктрине Summum Воnum. Опровергая гностиков, Ириней справедливо замечает, что «свет их Отца подвергнется упреку в том, что не мог осветить и наполнить того, что внутри Его»[53], а именно тень и пустоту. Ему казалось возмутительным и предосудительным полагать, будто внутри плиромы света может быть «темная и бесформенная пустота». Для христианина ни Бог, ни Христос не могут быть парадоксом; они должны обладать единым значением, что справедливо и по сей день. Никто не знал – и очевидно (за немногими похвальными исключениями) и сейчас не знает, – что гибрис спекулятивного интеллекта подвигнул еще древних предложить философское определение Бога, которое в определенной степени обязывало его быть Summum Bonum. Некий протестантский теолог даже дерзнул утверждать, будто «Бог может быть только добрым». Яхве, безусловно, мог бы преподать ему пару уроков в этом отношении, если уж сам он оказался не в состоянии увидеть в этом интеллектуальное посягательство на свободу и всемогущество Бога. Данная насильственная узурпация Summum Bonum, разумеется, имеет свои причины, истоки которых скрыты в глубоком прошлом (однако здесь я не могу вдаваться в подробности). Тем не менее она – подлинное основание концепции privatio boni, аннулирующей реальность зла и обнаруживаемой у Василия Великого (330–379 гг.), Дионисия Ареопагита (2-я половина IV века), а впоследствии, в более полной форме, и у Августина.

81 Самый ранний автор, у которого можно встретить более позднюю формулировку аксиомы «Omne bonum a Deu, omne malum ab homine», – это Татиан (II в.): «Богом ничего худого не сотворено, – мы сами произвели зло»[54]. Подобной точки зрения придерживается и Феофил Антиохийский (II в.) в своем трактате «Ad Autolucum»[55].

82 Василий говорит:

Не почитай Бога виновным в существовании зла, и не представляй себе, будто бы зло имеет особенную свою самостоятельность[

]. Ибо лукавство не самостоятельно, подобно какому-нибудь животному, и сущности его не должны мы представлять себе чем-то самостоятельным[ ]. Зло есть лишение [ ] добра… Так и зло не само по себе существует [ ], но является за повреждениями [ ] души[56]. Оно не есть нерожденно, как говорят нечестивые,