Ненормальные - Мишель Фуко

Так или иначе, при сравнении первого и второго дел, прошедших в Руане и Лионе в 1601 и 1765 годах, ясно видно, как намечается перемена – в некотором роде обособление моральной, поведенческой монструозности, которое переносит старинную категорию монстра из области соматического и естественного расстройства в область обыкновенной криминальности. С этого момента зарождается новая, особая область монструозной преступности, или преступности, источник которой заключен не в природе и путанице видов, а собственно в поведении.

Конечно, это только лишь набросок. Это завязка процесса, который продлится как раз между 1765 и 1820–1830 годами и в ходе которого по-настоящему разразится проблема монструозного поведения, монструозной преступности. Это лишь отправной пункт предстоящего движения, предстоящей трансформации. Но чтобы кратко подытожить сказанное, я хочу отметить вот что. До середины XVIII века монструозность имела криминальный статус, так как была преступлением против целой системы законов, как естественных, так и юридических. Иными словами, монструозность была криминальной сама по себе. Юриспруденция XVII и XVIII веков максимально сглаживает уголовные последствия этой внутренне криминальной монструозности. Однако я думаю, что и в конце XVIII века она всё еще остается по сути своей фундаментально криминальной. Итак, это криминальная монструозность. Затем, к 1750 году, к середине XVIII века (по причинам, которые я в дальнейшем попытаюсь проанализировать), появляется нечто иное, а именно тема монструозной природы преступности, монструозности, источники которой лежат в поле поведения, в поле криминальности, а не в поле природы как таковой. До середины XVIII века криминальность была необходимой составляющей монструозности, и монструозность еще не была тем, чем стала позднее, то есть возможной качественной характеристикой криминальности. Фигура преступника-монстра, фигура морального монстра внезапно появится и стремительно распространится в конце XVIII – начале XIX века. Она заявит о себе в удивительно разнообразных дискурсивных формах и практиках. В литературе моральный монстр появляется с возникновением готического романа, в конце XVIII века он прорывается у Сада. Также он появляется в целом ряде политических тем, о которых я расскажу вам в следующий раз. Наконец, он появляется в судебно-медицинском мире. Проблема состоит в том, как именно произошла трансформация. Что, в конце концов, мешало формированию этой категории монструозной преступности? Что мешало усмотреть в обостренной криминальности разновидность монструозности? Почему преступная крайность не соотносилась с ошибкой природы? Почему пришлось дождаться конца XVIII – начала XIX века, прежде чем появилась эта фигура злодея, эта фигура преступника-монстра, в которой крайняя степень беззакония оказалась сопряжена с ошибкой природы? Причем ошибка природы как таковая не является преступлением, но преступление отсылает как к своему истоку, как к своей причине, как к своему оправданию, как к своему обрамлению – как хотите, – к чему-то, являющемуся ошибкой самой природы.

Вот что я попытаюсь объяснить в следующей лекции. Я думаю, что принцип этой трансформации наверняка лежит в области экономии карательной власти и трансформации самой этой экономии.

Лекция 29 января 1975 года

Моральный монстр. – Преступление в классическом праве. – Великие сцены казни. – Трансформация механизмов власти. – Исчезновение принципа ритуальной траты карательной власти. – О патологической природе криминальности. – Политический монстр. – Монструозная пара: Людовик XVI и Мария-Антуанетта. – Монстр в якобинской и антиякобинской литературе (тиран и восставший народ). – Инцест и антропофагия.

Сегодня я расскажу вам о возникновении на пороге XIX века персонажа, который до конца ХIХ – начала ХХ века пройдет очень важный путь: это моральный монстр.

Итак, мы можем сказать, что до XVII–XVIII веков монструозность как естественная манифестация противоестественности содержала в себе признак криминальности[15]. На уровне естественных видовых норм и естественных видовых различий монструозный индивид всегда оставался – если не систематически, то как минимум потенциально – сопряжен с возможной криминальностью. Затем, начиная с XIX века, мы видим, как эта связь переворачивается и появляется то, что можно было бы назвать систематическим подозрением монструозности за всякой криминальностью. Отныне любой преступник может быть монстром, так же как прежде монстр имел все шансы оказаться преступником.

Тем самым поднимается проблема: как произошла эта трансформация? Что было ее действующей силой? Я думаю, что, прежде чем ответить на этот вопрос, надо сначала поставить другой, сдвоить первый и задуматься о том, как случилось, что еще в XVII веке и позднее, в XVIII веке, понимание монструозности оставалось односторонним? как случилось, что потенциально криминальный характер монструозности признавался, но не принимался в расчет, то есть не предполагался обратный вариант – потенциально монструозный характер криминальности? Ошибка природы превосходно сочеталась с нарушением законов, но обратного не предусматривалось: преступление даже в крайней его степени не граничило с ошибкой природы. Допускалось наказание невольной монструозности и не допускалось наличие за преступлением неподконтрольного механизма запутанной, искаженной, противоречивой природы. Почему?

На этот первый подвопрос я и хотел бы сначала ответить. Мне кажется, что причину следует искать в области того, что можно было бы назвать экономией карательной власти. В классическом праве – я возвращался к этому уже не раз и потому сейчас буду краток 1 – преступление было не только намеренно причиненным кому-либо ущербом. Не исчерпывалось оно и вредом и ущербом в отношении интересов всего общества. Преступление было преступлением в меру того, что, помимо всего прочего – и как раз потому, что оно преступление, – оно затрагивало суверена, права и волю суверена, содержащиеся в законе, а потому было направлено на силу и тело, в том числе физическое тело, этого суверена. Таким образом, во всяком преступлении содержалось посягательство, бунт, восстание против суверена. Даже в малейшем преступлении была толика цареубийства. В связи с этим, в силу этого закона фундаментальной экономии карательного права, в ответ ему наказание, что вполне понятно, служило не просто возмещением потерь или защитой фундаментальных прав и интересов общества. Наказание было кое-чем еще – местью суверена, его возмездием, его отпором. Наказание всегда было преследованием, личным преследованием со стороны суверена. Суверен вступал в еще одно состязание с преступником, но на сей раз, на эшафоте, он совершал ритуальную трату своей силы, устраивая церемониальное представление преступления в перевернутом виде. Наказание преступника представляло собой ритуальное, совершаемое в установленном порядке восстановление полноты власти. Между преступлением и наказанием не было, собственно говоря, никакой общей меры, общей единицы измерения того и другого. Для преступления и наказания не предусматривалось общего места, не было элемента, который присутствовал бы в них обоих. Проблема преступления и кары ставилась не в терминах меры, не в терминах измеримого равенства или неравенства. Между ними имел место скорее