Рабская душа России. Проблемы нравственного мазохизма и культ страдания - Дэниэл Ранкур-Лаферрьер

«... пытался успокоить свое чувство вины за то, что раз велся с преданной, но властной женой тем, что постоянно осуждал себя за свою неблагодарность. Его слезливое самобичевание достигло предела буквально за несколько недель до его свадьбы с женщиной, которая казалась гораздо более подходящей ему. Однажды в момент наибольших переживаний по поводу этого самим им придуманного страдания, он вдруг внезапно понял, что его подавленность была совершенно бесполезной, поскольку его бывшая жена ничего не знает о его состоянии. Этот простой факт дал ему понять, что дело тут состоит в попытках умиротворить инфантильное “суперэго ", а не свою бывшую жену» [78].

Сегодняшняя Россия, как этот бичующий себя пациент, — страна, проходящая в некотором роде через развод и новую женитьбу. Большинство из мазохистских положений, которые часто встречаются в постсоветских средствах массовой информации, отражают не реальную ситуацию, а устаревшие стереотипы по отношению к ранее идеализировавшейся властной матери тех, кто их высказывает.

Норма и культурная вариация

Обыкновенный, «нормальный» человек может иногда вести себя как мазохист. Практически все последние исследователи мазохизма утверждают, что мазохизм вездесущ в воображении и поведении человека. Как говорит Чарлз Бреннер, «разница между нормальным и мазохистским характером лежит не на уровне разновидности, а на уровне степени выраженности» [79]. Каждый человек является потенциальным мазохистом, потому что каждому бы ли присущи мазохистские проявления в раннем возрасте.

С другой стороны, каждый, кто способен чувствовать вину, вызывать чувство вины в других, испытывать чувство неудовлетворенности, преданности своему ребенку, усердно работать ради достижения цели, подчинять свои личные интересы более важным мотивам, явно испытывает потребность или находит некое удовлетворение в ощущении боли.

Рассмотрим, например, совершенно нормальное понятие вины. Совершив — в действительности или в воображении — проступок, человек может наказать себя внутренне, то есть испытывая чувство вины. Это чувство может быть неосознанным и вызывается относительно автономной внутренней силой, традиционно называемой «супер-эго»[80]. Чувство вины может приводить к корректировке внешних проявлений (например, извинению, возмещению морального ущерба), к их неправильной адаптации (на пример, к совершению преступления с целью испытать усиление наказания) или к внутреннему маневрированию (например, разумному объяснению, раскаянию). Когда чувство вины начинает преобладать, оно может перерасти в разновидность мазохизма — в statu nascendi. Например, у человека с замедленным чувством вины — в тенденцию принятия несчастья. В некоторых религиозных учениях это очень явно. Интерпретируя библейское увещевание подставить другую щеку, то есть, по сути, принять несчастье, Амвросий, русский старец XIX в., писал:

•Если кто-то начинает клеветать на тебя или досаждать без причины, это удар по правой щеке. Не ропщи, а вынеси этот удар с терпением, подставя левую щеку, то есть вспомни свои собственные неправедные по ступки [почувствуй вину]. И даже если в эту минуту ты безвинен, ты много нагрешил в прошлом. Ты быстро поймешь, что заслуживаешь это наказание [твое чувство вины станет еще сильнее]» [81].

Это рационалистическое толкование несчастья через чувство вины, будучи закреплено традицией, может приобрести эффект саморазрушения. В отдельных случаях, тем не менее, оно может иметь адаптивные функции и служить нормальной реакцией. Протопоп Аввакум, который часто использовал подобное толкование в своей книге, также стал жертвой побоев и в конечном счете был сожжен, в то время как Александр Солженицын, который редко прибегал к этому приему (а именно в «Архипелаге ГУЛАГ»[82], умел избегать издевательств над собой.

Аввакум и Солженицын были разными личностями с различной степенью мазохизма в рамках одной и той же (в самом общем виде) культуры. Кроме индивидуальных вариаций, в типе мазохистского поведения существуют еще и культурные вариации. Различные культуры предлагают многочисленные и разнообразные возможности испытать чувство вины и выступить в качестве жертвы. В собственно психоаналитической литературе тема культурной вариации затронута очень мало [83].

В двух разных культурах никогда не будет идентичных представлений о критериях вины. В Америке конца двадцатого века, например, типичный обыватель живет относительно честно, приобретает товары и услуги по объяв ленным ценам, теряет или приобретает благосостояние достаточно благоразумным и планомерным образом и т.п. Возможно, офицеру американской службы безопасности, который занят поимкой преступников, эта картина покажется наивной карикатурой. Но любой, кто когда-либо жил, скажем, в Советской России и кто постоянно испытывал необходимость незаконным образом зарабатывать на жизнь, давать взятки для приобретения товаров и услуг, прибегать к различным формам фальсификации и коррупции для решения обычных жизненных проблем, — прекрасно понимает насколько более обыденно должно быть чувство вины при советском режиме. Как сказано у Нэнси Конди и Владимира Падунова, «от самого простого лакея до высших партийных чиновников, все выживают потому, что все нарушают правила. Само существование уже является доказательством вины...» [84]. Это наблюдение, имеющее значительную психоаналитическую ценность, было очевидной банальностью для московской интеллигенции в период застоя.

Однако русское чувство вины изобрели не Советы. Оно было вечным клеймом русской культуры. Посмотрим, на пример, на то, что русские говорят при расставании. Выражение «до свидания» достаточно поверхностно и идентично английскому «See you» или французскому «Au revoir». Однако более традиционное «прощай» выражает гораздо большее. Оно не имеет английского эквивалента. Этимологически это слово является просьбой о прощении, увещевание адресату снять с того, кто прощается, бремя вины. Человек, который говорит «прощай», может и не совершить никакого греха, однако все равно поступает таким образом, как будто грехи его существуют и он надеется, что другой человек, тем не менее, не будет плохо о нем думать. Этот оттенок вины, присущий выражению «прощай» был проанализирован в очень интересной статье филолога В.Н. Топорова [85].

Среди крестьян слово «прощай» входило в общую фор мулу извинения («просить прощения») в ситуациях ухода человека. Этнограф М.М. Громыко посвящает этому целую главу в своей недавней книге. Автор отмечает, что, когда крестьянин отправлялся в длинную дорогу, он по обычаю собирал вокруг себя всех своих близких, кланялся им и просил у каждого прощения. В конце масленицы (во время ее допускалось относительно непринужденное поведение полов) все должны были попросить друг у друга прощения. Это происходило в последнее воскресенье до Великого поста, в «прощеный день» [86].

«Только Бог без греха», считали крестьяне, а все остальные виновны в том или ином прегрешении. «От вины не уйдешь», — утверждали крестьяне. Бесчисленные примеры таких пословиц можно найти у Даля и в других собраниях:

«И праведник семижды в день падает