Ненормальные - Мишель Фуко

что психиатрия действительно является медицинской наукой, было ее следование общим формальным критериям: нозографии, симптоматологии, классификации, таксономии. То величественное здание психиатрических классификаций, которым восхищался Эскироль, было нужно ему для того, чтобы его дискурс, его разборы, да и сами его объекты были действительно психиатрическим дискурсом, объектами медицинской психиатрии. Медикализация дискурса алиенистов, практики алиенистов подразумевала формальное структурирование, изоморфное медицинскому дискурсу если не современной им, то по меньшей мере непосредственно предшествующей эпохи (что, впрочем, уже другой вопрос). С новой же психиатрической проблематикой, то есть с обращением психиатрического исследования к отклонениям от нормы на всём протяжении оси произвольного и непроизвольного, душевные болезни, ментальные расстройства, которыми занимается психиатрия, оказывается возможно соотнести, причем в некотором смысле напрямую – на уровне содержания и, того проще, на уровне дискурсивной формы психиатрии – со всеми органическими и функциональными расстройствами, нарушающими ход произвольного поведения, и прежде всего с неврологическими болезнями. Отныне психиатрия и медицина могут сообщаться уже не на уровне формальной организации психиатрического знания и дискурса. Они могут сообщаться на уровне содержания посредством этой промежуточной или соединительной дисциплины, каковой выступает неврология. Через эту область, касающуюся нарушений произвольного контроля над поведением, и проходят теперь контакты медицины и психиатрии. Складывается и в скором времени институционально оформляется нейропсихиатрия. В центре же этого нового поля, напрямую связывающего медицину, область функциональных и органических расстройств, с нарушениями поведения, – в центре этой непрерывной ткани, – разумеется, обнаруживается эпилепсия (или истероэпилепсия, ибо соответствующее различие в это время еще не проведено) как вполне неврологическое, функциональное расстройство, выражающееся в непроизвольном раскрепощении автоматизмов и подразумевающее бесчисленные градации. В этой новой организации психиатрического царства эпилепсия выполняет функции обменника. Так же как алиенисты всюду, за всяким симптомом искали бред, психиатры долгое время будут всюду искать подспудную эпилепсию, эпилептический эквивалент или, во всяком случае, автоматизм, каковой должен быть основой всех психиатрических симптомов. На этом-то пути в конце ХIХ – начале ХХ века мы и встретимся с теорией, которая дает противоположный вариант перспективы Эскироля 28 и в которой галлюцинации определяются как формы сенсорной эпилепсии 29 .

Итак, с одной стороны, перед психиатрией разворачивается огромное симптоматологическое поле, и ее задачей становится бороздить это поле в погоне за всевозможными нарушениями поведения: в психиатрию вторгается целый комплекс поведенческих форм, которые прежде имели единственно моральный, дисциплинарный или правовой статус. Всякое расстройство, всякая недисциплинированность, горячность, всякое непослушание, упрямство, недостаточная любовь и т. д. – всё это теперь подлежит психиатризации. Но, с другой стороны, наряду с открытием симптоматологического поля происходит глубокое укоренение психиатрии в телесной медицине, появляется возможность не просто формальной, на уровне дискурса, но и сущностной соматизации душевной болезни. На подходе подлинная медицинская наука, причем распространяющаяся на все формы поведения: это подлинная медицинская наука, так как, вследствие симптоматологического взрыва и при посредничестве неврологии, все формы поведения теперь укоренены в медицине. Организуя это феноменологически открытое, но и научно стройное поле, психиатрия налаживает взаимодействие двух феноменов. Прежде всего, она недвусмысленно вводит во всё подведомственное ей пространство нечто, дотоле бывшее ей отчасти чуждым, – норму, понимаемую как правило поведения, как абстрактный закон, как принцип правильности; норму, которой противостоят неправильность, расстройство, чудачество, эксцентричность, несоответствие общему уровню, отклонение. С расширением симптоматологического поля всё это берется психиатрией под надзор. Но ее укоренение в органической или функциональной медицине, укоренение через неврологию, позволяет ей присвоить и норму в другом смысле – норму как функциональную регулярность, как подобающий, слаженный принцип функционирования – «нормальное» в отличие от патологического, болезни, разлада, дисфункции. И вот перед вами смычка внутри этого поля, организованного новой психиатрией, или психиатрией, победившей медицину алиенистов, – смычка, пока еще сложная для теоретического осмысления (но это уже другой вопрос), сцепление и частичное перекрытие двух понятий нормы, двух реальностей нормы: нормы как правила поведения и нормы как функциональной регуляции; нормы в противопоставлении неправильности и расстройству и нормы в противопоставлении патологическому и болезненному. Теперь, думаю, вам понятно, каким образом произошел переворот, о котором я говорил. Психиатрия уже не сталкивается на самом своем краю, в редчайшем, исключительном, всецело монструозном разделе мономании, с противоречием между природным беспорядком и законным порядком, – теперь она в самых своих устоях пронизана игрой двух этих норм. Дело уже не ограничивается тем, что ошибка природы в виде экстраординарной фигуры монстра тормозит и ставит под сомнение исполнение закона. Теперь всюду, в любой момент, и в том числе в самых незначительных, самых обычных, самых повседневных поступках, в этом своем предпочтительном объекте, психиатрия будет иметь дело с чем-то, что, с одной стороны, имеет статус неправильности в отношении нормы, а с другой – непременно должно иметь статус патологической дисфункции в отношении нормального. Складывается гибридное поле, в предельно плотной ткани которого переплетаются нити нарушений порядка и функциональных расстройств. В этот-то момент психиатрия и становится – уже не на дальних своих границах и не в исключительных случаях, а постоянно, в своей повседневности, во всём до самых мелочей своей работы – судебно-медицинской. Находясь между описанием социальных норм и правил и медицинским анализом аномалий, она будет по сути своей наукой и техникой ненормальных, ненормальных индивидов и ненормальных форм поведения. Первое и очевидное следствие описанной трансформации – то, что встреча преступления и безумия будет для психиатрии уже не крайним случаем, а обычным делом. конечно, это мелкие преступления и мелкие душевные расстройства, мельчайшие проступки и почти неразличимые аномалии поведения; но именно они в конечном счете будут организующим полем психиатрии, ее фундаментальным полем деятельности. С 1850 года или, во всяком случае, начиная с тех трех важных процессов, которые я попытался очертить, психиатрия функционирует в пространстве, всецело, пусть и в широком смысле, судебно-медицинском, нормативно-патологическом. Предмет всей ее деятельности – болезненная аморальность или, говоря иначе, болезнь беспорядка. Этим-то и объясняется то, что страшного монстра, этот крайний случай, эту последнюю ступень, поглотил муравейник первичных аномалий – тот муравейник аномалий, что образует первейшую область применения психиатрии. Так произошел чудесный переворот. Великий людоед конца истории превратился в мальчика с пальчик, в многоликое племя мальчиков с пальчик, с которыми история начинается снова. Именно тогда, в этот период, начавшийся в 1840-х годах и продлившийся до середины 1870-х, складывается психиатрия, которую можно определить как технологию аномалии.

И в связи с этим поднимается проблема. каким образом пересеклись пути этой технологии аномалии и целого ряда других процессов нормализации, для которых предметом было не преступление, не преступность, не устрашающая монструозность, а совсем другое – повседневная сексуальность? Теперь, чтобы распутать этот клубок, я хотел бы проследить историю сексуальности,