Ненормальные - Мишель Фуко

Лекция 19 февраля 1975 года

Поле аномалии пронизано проблемой сексуальности. – Старохристианские обряды покаяния. – От тарифицированной исповеди к таинству покаяния. – Развитие пастырской техники. – «Практическое руководство по таинству покаяния» Луи Абера и «Наставления для исповедников» карла Борромея. – От исповеди к руководству совестью. – Двойная дискурсивная фильтрация жизни на исповеди. – Раскаяние после Тридентского собора. – Шестая заповедь: опросные модели Пьера Милара и Луи Абера. – Возникновение тела удовольствия и тела желания в покаянных и духовных практиках.

Подведу краткий итог сказанного на предыдущих лекциях. В прошлый раз я попытался показать, каким образом перед психиатрией раскинулось обширное поле деятельности – поле, связанное с явлением, которое можно охарактеризовать как ненормальность. Вследствие локальной, медико-юридической проблемы монстра вокруг понятия инстинкта, на основе понятия инстинкта произошел своего рода взрыв, и затем, в 1845–1850-х годах, психиатрии открылась та область контроля, анализа, вмешательства, имя которой – ненормальность.

С учетом всего этого я хотел бы приступить ко второй части моего курса и сосредоточиться на следующем: описанное поле аномалии очень скоро, почти с самого своего возникновения, оказывается пронизано проблемой сексуальности. Причем пронизано в двух смыслах. Во-первых, вот по какой причине: это общее поле аномалии сразу же кодируется, расчерчивается с помощью прилагаемой к нему – в виде принципиальной аналитической решетки – проблемы или, во всяком случае, регистрации феноменов наследственности и вырождения 1 . В связи с этим всякий медицинский и психиатрический анализ репродуктивных функций оказывается составной частью методов анализа аномалии. Во-вторых, в области, основанной на понятии аномалии, обнаруживаются, наряду с прочими, расстройства, относящиеся к сексуальной аномалии, которая поначалу предстает в виде ряда частных случаев аномалии как таковой, а затем, очень скоро, уже в 1880–1890-х годах, и в виде корня, фундамента, общего этиологического принципа большинства других форм аномалии. Этот процесс начинается очень рано, уже в ту эпоху, контуры которой я попытался очертить в прошлой лекции, то есть в те самые 1845–1850-е годы, когда в Германии появляется психиатрия Гризингера, а во Франции – психиатрия Байарже. В 1843 году в Медико-психологических анналах (несомненно, это не первый случай, но, как мне кажется, один из самых недвусмысленных и знаменательных) публикуется один уголовно-психиатрический отчет. Это заключение Бриера де Буамона, Феррюса и Фовиля в отношении учителя-педераста по имени Ферре, которого психиатры обследовали по поводу его сексуальной аномалии 2 . В 1849 году в Медицинском союзе выходит статья Мишеа под названием «Болезненные отклонения репродуктивного влечения»  3 . В 1857 году тот самый знаменитый Байарже, о котором я вам рассказывал, публикует статью о «слабоумии и извращении репродуктивного чувства»  4 . Приблизительно в 1860–1861 годах Моро де Тур выпускает свои «Нарушения репродуктивного чувства»  5 . Затем следует вереница немцев во главе с крафт-Эбингом 6 , а в 1870 году выходит первая спекулятивная или, если хотите, теоретическая статья о гомосексуальности, написанная Вестфалем 7 . как видите, дата рождения или по меньшей мере обнаружения, открытия полей аномалии и дата их обработки – если не сказать разметки – проблемой сексуальности почти совпадают 8 .

Теперь я хотел бы попытаться выяснить, что же кроется за этим стремительным вхождением в психиатрию проблемы сексуальности. Ведь если поле аномалии сразу же стало включать в себя как минимум несколько элементов, относящихся к сексуальности, то, напротив, доля сексуальности в медицине умопомешательства была почти нулевой, в лучшем случае крайне ограниченной. Так что же произошло? Что было в центре дебатов в это время, в 1845–1850 годах? как могло случиться, что внезапно, в тот самый момент, когда аномалия сделалась законной областью деятельности психиатрии, перед психиатрией встала проблема сексуальности? Я попытаюсь показать вам, что в действительности дело здесь не в том, что можно было бы счесть снятием цензуры, запрета на обсуждение некоего предмета. Дело не в том, что сексуальность преодолевает, к тому же робкими шагами технического и медицинского плана, некое дискурсивное табу, табу на обсуждение, табу на оглашение, тяготевшее над нею, вероятно, с очень давних пор, во всяком случае с XVII–XVIII веков. Я думаю, что на самом деле около 1850 года происходит – немного позднее я попытаюсь проанализировать этот процесс – не что иное, как возвращение в новом обличье вовсе не процедуры запрета, вытеснения или замалчивания, а вполне позитивной процедуры принудительного и обязательного признания. коротко можно сказать так: на Западе сексуальность является не тем, о чем молчат, не тем, о чем полагается молчать, а тем, в чем полагается признаваться. Если и были периоды, когда молчание о сексуальности было правилом, то это молчание – всегда глубоко относительное, никогда не тотальное, не абсолютное – неизменно было одной из функций позитивной процедуры признания. Зоны молчания, условия молчания и предписания молчать неизменно определялись сообразно той или иной технике обязательного признания. Что всегда было первичным, что всегда было фундаментальным, так это, на мой взгляд, властная процедура, состоящая в принудительном признании. Исходя из этой процедуры только и может действовать правило молчания, и нам надо попытаться описать ее, выяснить ее экономию. Первичным и фундаментальным процессом является не цензура. Что бы мы ни понимали под цензурой – вытеснение или просто-напросто лицемерие, так или иначе она оказывается негативным процессом, повинующимся позитивной механике, которую я и попытаюсь разобрать. Я бы даже сказал так: если в отдельные периоды молчание или определенные зоны молчания, определенные модальности функционирования молчания в самом деле использовались, причем использовались в одной упряжке с признанием, то, напротив, мы без труда вспомним эпохи, когда сосуществовали уставная, регламентированная, институциональная обязанность признания в сексуальности и – величайшая свобода в области прочих форм сексуальной речи 9 .

Можно допустить – у меня таких данных нет, но это можно допустить, и, я думаю, это многим доставило бы удовольствие, – что правило молчания о сексуальности приобрело вес не ранее XVII века (то есть эпохи, скажем так, формирования капиталистических обществ), тогда как прежде все могли говорить о сексуальности свободно 10 . Допустим! Возможно, в Средние века было именно так и свободы высказывания о сексуальности было гораздо больше, чем в XVIII или в XIX веке. И тем не менее внутри этого своеобразного поля свободы существовала вполне установленная, совершенно обязательная, прочно институционализированная процедура признания в сексуальности, каковой была исповедь. Хотя, должен сказать, пример Средневековья не кажется мне достаточно разработанным историками, чтобы считаться подлинным. Но посмотрите,