Злая мать. Как исцелить детские травмы и полюбить себя, если вас не любили в детстве - Пэг Стрип

Защита себя от материнской боли может быть еще сильнее осложнена из-за табу, связанных с прекращением связей с матерью. Это и культурная позиция, и терапевтическая.

Я знаю это не понаслышке, потому что видела это в глазах незнакомцев: удивление на лице коллеги, когда, отвечая на ее вопрос, я сказала, что моя дочь никогда не видела свою бабушку, или то, как врач посмотрел на меня после того, как спросил меня об истории болезни моей матери, а я ответила, что не знаю, добавив, что не видела ее и не говорила с ней более пятнадцати лет.

Кэти работает бухгалтером в небольшой компании и является матерью восьмилетней девочки, которую она воспитывает со своим вторым мужем. Она прожила четырнадцать лет без общения с матерью и только недавно начала возобновлять эти отношения. Разочарование Кэти чувствуется, когда она рассказывает мне свою историю: «Я была одной из трех дочек, и единственной, у кого были какие-либо проблемы с нашей матерью. Забавно, потому что я всегда была самой успешной из всех нас – отличницей в школе и все такое, популярной девчонкой. С самого детства она говорила мне, что была уверена, будто меня перепутали в роддоме. Ей всегда было нечего сказать обо мне хорошего, и, наконец, когда я пошла в колледж в другом штате – и была первым человеком в семье, который пошел в колледж, – я смогла отдохнуть от нее».

Кэти делает паузу, затем продолжает более низким голосом: «Она ни разу не звонила мне в те годы – даже когда родилась моя дочь. Я наконец-то поддалась давлению семьи и позволила матери вернуться в мою жизнь, и все, что я могу сказать: все так, как и было. Ничего не изменилось. Она критикует меня за все так же, как всегда, за исключением того, что теперь критика включает то, какая я мать, жена, хозяйка. Я думала, что желание помириться будет взаимным, но теперь мне ясно, что я не важна сейчас и никогда не была важна для нее». Кэти не решила, что делать с их отношениями, но ей ясно одно: «Это не имеет ко мне никакого отношения. Я не понимала этого, когда была ребенком, но теперь, оборачиваясь назад, я понимаю, что не сделала ничего, чтобы заслужить ее плохое отношение. Это ее проблема».

Следует сказать, что терапевты, как правило, также придерживаются мнения, что полностью обрывать отношения с матерью не стоит. Многие терапевты считают, что решительность или здоровая привязанность должны достигаться в отношениях между матерью и дочерью, а не вне их. В то время как некоторые терапевты посоветуют своим пациентам взять временный перерыв, мало кто когда-либо советует совсем перестать общаться с матерью. Даже книги самопомощи, как правило, пропагандируют, чтобы дочери были «справедливы» в оценке своих матерей; как говорит один писатель: «Опасность заключается в том, что можно уйти из крайности в крайность: либо обвинить мать во всех смертных грехах, либо полностью обесценить страдания дочери. Важная задача дочери – взглянуть на эти отношения с обеих сторон».

Но для некоторых дочерей, в том числе и для меня, «развод» с матерью был единственным способом продвижения в здоровое будущее.

Большинство дочерей, которые порвали со своими матерями, признают, что это не просто «решение», а стратегия выживания, которая предлагает только частичное исцеление от пережитых травм. Независимо от того, происходит ли расставание с матерью из-за осознанного «развода» или смерти, результат очень далек от совершенства. Мать Терри умерла, когда ей было восемнадцать, положив конец царствовавшему в их «семье» террору и эмоциональному насилию. Но даже внезапный финал вовсе не был окончанием. Голос Терри низок, но настойчив, когда она говорит мне: «Во мне всегда есть дыра, которую нужно заполнить, но не получается. Ни любовь моих четверых детей или моего мужа, с которым я двадцать с лишним лет, ни моих друзей, не заполняют ее. Она как незашитая дырка на ткани. Можно вплести нити, чтобы восстановить переплетение – нити других отношений, – но дыра все еще там».

Я точно знаю, что она имеет в виду: я унесу с собой в могилу скорбь по материнской любви, которой никогда и не было, вместе с несбыточным желанием родиться у кого-то другого.

* * *

Дочь, которая является единственным ребенком, несет особое бремя, поскольку у нее нет брата или сестры, которые могли бы помочь ей оценить реальность и адекватность своих эмоций по отношению к родителю. Она с большей вероятностью почувствует, что несет ответственность за поведение своей матери. Как сказала мне одна женщина: «Я действительно думаю, что я была бы другой, если бы у меня была сестра, потому что у меня был бы буфер, который мог бы помочь мне или обсудить проживаемый опыт, или отвлечься от выходок моей матери». Другой единственный ребенок – Сара, ей пятьдесят два года, она художница и писательница, которая теперь живет в Висконсине со своей группой, в двух тысячах миль от того места, где выросла. Она ушла из дома в возрасте восемнадцати лет, когда поступила в колледж, и никогда не возвращалась. «У меня была стратегия ухода, – сухо говорит она, – с тех пор как я была маленькой». У нее нет детей, объясняет она это так: «Я обещала себе, что у меня никогда не будет детей, пока я не смогу понять, как воспитывать их лучше, чем моя мама воспитывала меня». Ее ранний опыт может вызвать приступ клаустрофобии: ее мать душила заботой, контролировала, и в то же время ей невозможно было угодить. Оба ее родителя были младшими из двенадцати братьев и сестер, а мать воспитывалась главным образом старшими братом и сестрой, потому что собственная мать игнорировала ее.

Большинство ранних воспоминаний Сары о том, что ее контролируют и ограничивают – заставляют сидеть в кресле, пока мать готовит ужин, и велят не говорить, чтобы не отвлекать ее или «не мешать ей». Ее мать не хотела, чтобы она помогала, и, в редких случаях, когда она это делала, критиковала все, что делала Сара. «Мне казалось, что за мной всегда наблюдают», – говорит Сара. Если она не съедала все содержимое тарелки за ужином, то тарелка отправлялась в холодильник, где становилась завтраком Сары, или обедом, если необходимо. «Я чувствовала, как будто на самом деле не существовала, и я привыкла жить под радаром», – говорит она мне. «У меня была насыщенная фантазия – в комплекте с воображаемыми братьями и сестрами, друзьями