Антициник. Путеводитель для разочарованных идеалистов - Джамиль Заки

переживали сообща. В 1960-х годах число фабрик росло и они все больше загрязняли воздух, в итоге 40 % жителей окрестных земель начали страдать от астмы. Прекратилась работа некоторых общественных служб, в том числе вывоз мусора. Улицы кишели крысами, мухами и комарами. Район Мано даже получил неприятное прозвище: «поставщик загрязняющих веществ». Жители уезжали. Казалось, район превратится в трущобы.

Но местные объединились и дали отпор. Они создали комитет, составили план действий и оказали давление на правительство, чтобы оно направило больше ресурсов для борьбы с загрязнениями. Не быстро, но на улицах стали сажать деревья. Фабрики переместили на новые места. Возобновился вывоз мусора. Вскоре появились детские площадки и дома престарелых. Качество жизни в Мано улучшилось.

Жители Мано смогли объединиться вокруг общей задачи. В районе Микура не было ничего подобного, ведь там доверительные взаимоотношения не сложились исторически [59]. В 1995 году на город Кобе и его окрестности обрушилось страшное землетрясение. Подземные толчки вызвали пожары, с которыми не могли справиться два дня. Более пяти тысяч человек погибли, более ста тысяч зданий были разрушены.

По мере того как распространялся огонь, различия между районами стали особенно заметны. Жители Микуры, стоя в ночных рубашках, наблюдали, как дома превращаются в пепел. Жители Мано не стали дожидаться властей, они объединились для борьбы с огнем: сформировали пожарные бригады, выносили шланги с фабрик и качали воду из рек для тушения пожара. В Мано был разрушен каждый четвертый дом – ужасные потери, – но в Микуре были разрушены каждые три из четырех [59]. Уровень смертности в Микуре был выше, чем в Мано, в десять раз.

Доверие помогло сохранить дома и жизни людей во время землетрясения, а также ускорило восстановление после. Жители Мано сформировали организацию по оказанию помощи, собрали подписи в поддержку строительства временного жилья и создали импровизированный детский сад. В Микуре не было координационного штаба и социальных услуг. Когда власти Кобе предложили бесплатный вывоз мусора по запросу, жители района Микура не откликнулись.

Положительный эффект доверия не ограничивается примерами двух районов или одной катастрофы [60]. Во всем мире от связи между людьми зависит, как быстро восстановятся города после цунами, штормов и нападений [61]. Организации людей, основанные на вере, общности и солидарности, быстро координируются в сложные времена, сохраняя гибкость и устойчивость. Общество без доверия становится нестабильным, как башня в игре «Дженга», если выбить из нее нижний блок. Растет поляризация, уровень преступности и болезней [58, 62, 63].

Это наглядно продемонстрировала пандемия COVID. В 2020 году в США и многих других странах доверие к правительству сильно упало, но так было не везде [64]. По мере распространения заболевания правительство Южной Кореи начало действовать, опираясь на три принципа: прозрачность, открытость и демократические ценности. Оно выделило большое финансирование на быстрое тестирование, а также регулярно информировало людей о том, что удалось (и не удалось) узнать о новой болезни. Эти шаги позволили быстро выявлять и грамотно отслеживать заражение, а также предоставлять больным лечение, субсидируемое государством. Действия правительства Южной Кореи во время пандемии с лихвой окупились. Инфицированные люди сами соглашались на карантин без введения локдаунов[12]. К концу 2021 года вакцинацию в Южной Корее прошли более 80 % граждан в сравнении с 60 % в США и менее 70 % в Великобритании [65].

Как позже заметил премьер-министр Чон Секюн: «Добиться высоких показателей вакцинации можно только в условиях доверия населения» [66]. Обратная сторона также нашла подтверждения. Исследования показали, что в условиях недоверия люди с меньшей вероятностью будут вакцинироваться, это привело к большему распространению инфекции и большему количеству смертей в государствах с низким уровнем доверия в обществе [67, 68]. Согласно данным одного исследования, если бы каждая страна мира достигла того уровня доверия, какого добилась Южная Корея, 40 % заражений можно было бы избежать [69]. Но большинство стран больше напоминали Микуру, а не Мано. Пандемия усугубила цинизм, а цинизм усугубил пандемию.

Возрождение кинизма

Если вы взяли эту книгу, чтобы вернуть надежду, вам может показаться, что мы движемся в неверном направлении, лишь подтверждая ощущение, будто мир становится хуже. Но то, что способно упасть, способно подняться. Мы увидим множество примеров, как доверие может возродиться. По иронии судьбы некоторые методы лечения современного цинизма взяты из древности – из кинизма. Ценности Диогена – независимость, космополитизм и любовь к человечеству – могут стать фундаментом для зарождения надежды. Мой друг Эмиль – яркий рабочий пример.

На первый взгляд, Эмиль был полной противоположностью Диогена: добрый и терпимый, тренер и товарищ по команде, а не угрюмый грек-одиночка с едкими замечаниями. Но, на самом деле, у них было много общего. Диоген отказался от богатства, у Эмиля оно тоже никогда не стояло на первом месте. Оба позволяли себе жить в условиях удивительной свободы. Эмиль перенял любовь к свободе от отца Билла – он был писателем, садовником, продавцом в книжном магазине и непревзойденным дилетантом, который пробовал все. В молодости Билл скитался по Сан-Франциско в районе залива и был, как он сам говорит, «на задворках общества – пока не стал отцом. Это все изменило» [70].

Поскольку мать Эмиля была очень больна, Билл воспитывал сына в одиночку [71]. Он клал малыша Бруно в коробку из-под холодильника, наполненную мягкими игрушками, купленными в секонд-хенде, а еще возил его на велосипеде по придорожным кафе и местным лесам. Пока сын рос, Билл всегда был рядом, но редко говорил, что делать. Эмиль позже назовет такой тип родительства «ненавязчивая забота». Он писал: «Удивительный дар, который отец подарил мне, – это возможность вырасти и стать самим собой» [72].

У Эмиля выработалось устойчивое равнодушие к деньгам и статусу, хотя в его районе возле залива хватало и того и другого. Его близкий друг вспоминает: «Эмилю нечего было терять. Его счастье ни от чего не зависело» [73]. Это дало ему свободу – совсем как Диогену – странствовать по жизни на своих собственных условиях, следуя зову сердца. Учась в Стэнфорде, он играл в мужской команде по регби и в свободное время часами сидел с местными бездомными, что было необычной привычкой для процветающих районов Пало-Альто.

После университета Эмиль преподавал естественные науки в подготовительной школе для состоятельных людей, но ему быстро надоели постоянные гламурные мероприятия по сбору средств [74]. Он уволился и переехал в Мичиган, чтобы получить докторскую степень в области нейробиологии. В надежде разгадать загадку болезни мамы, он потратил годы, изучая срезы мозговой ткани умерших пациентов, страдавших шизофренией [75].

Все свободное время Эмиль тратил на путешествия. Однажды летом он провел несколько недель в лагере в Ирландии, который был создан, чтобы наладить отношения между католическими и протестантскими подростками. Мальчики провели лето бок о бок: они вместе играли, жили в общих комнатах, делились едой. Но