Власть кошмара и дар покоя - Диана Эванс

Диана Эванс

Власть кошмара и дар покоя

Глава 1. Падать за забор

Страх пахнет по-разному.

Страх булочника, который боится, что его дочь увидит во мраке ту самую Тварь с осколками вместо глаз, пахнет пригоревшим миндалем. Страх прачки, которая по ночам слышит скребущийся за стеной звук, отдает дешевым мылом и кислым потом. А страх городского стража, прячущего дрожь в руках за спиной, — это запах старой полированной кожи и холодного железа.

Илэйн шла по Глиняному переулку, втягивая в себя этот знакомый до тошноты коктейль. Она не просто чувствовала его. Она носила его на себе, как плащ. Чужие кошмары липли к ее душе липкой, отвратительной росой. Дар или проклятие. Какая разница?

Город, не имевший имени, а лишь клеймо «Убежище», был похож на выгнивший зуб. Дома жались друг к другу, будто пытаясь согреться в вечных сумерках, которые нависали под куполом из спутанных, черных как смоль облаков — творения Сомнуса. Он, Повелитель Кошмаров, не просто сеял ужас. Он был его архитектором. Воздух был густым и тяжелым, им трудно было дышать. Как будто сам страх стал плотнее воздуха.

Илэйн прижала ладонь к стене, чувствуя под шершавым камнем слабую, неумолимую вибрацию — отголосок энергии, что питала барьер. Барьер, что защищал город от того, что было снаружи. Цена этой защиты — вечный страх внутри. Сомнус был и тюремщиком, и щитом. И все здесь, от последнего пропойцы до члена Совета Старейшин, понимали это на уровне инстинкта. Они ненавидели его. И они молились, чтобы он продолжал править.

Ее путь лежал к дому красильщика. Его шестилетний сын уже третью ночь просыпался с криком, и на стенах его комнаты проступают кровавые пятна. Илэйн знала, что это не проделки призрака. Это был побочный эффект. Выброс энергии Сомнуса, который оседает на самых впечатлительных, как ядовитый иней. Она шла, чтобы поглотить этот кошмар, как губка впитывает яд. А потом уйти, оставив мальчика в спокойном сне, и унести с собой еще один кусочек чужого ада.

Но дойти ей было не суждено.

Из тумана впереди появились три фигуры. Не городская стража. Их черные, без единого украшения плащи и скрывавшие лица капюшоны были знакомы каждому. Личная гвардия Сомнуса. Тени. Говорили, у них нет лиц, что они всего лишь сгустки послушной воли, воплощенный страх перед безликостью.

Сердце Илэйн упало и замерло где-то в районе желудка. Они никогда не спускались в нижний город за кем-то персонально. Их боялись больше, чем самого Властелина. Потому что Сомнус был абстракцией, далекой и всесильной.

— Илэйн, — голос у Тени был плоским, без тембра, словно скрип поворачиваемого камня. Ее имя в его устах прозвучало как приговор.

Она не побежала. Не было смысла. Куда бежать от собственной тени?

— Что Повелителю от меня нужно? — ее собственный голос выдал ее, прозвучав хрипло и тихо.

— Ты потребовалась, — ответила Тень, и двое других плавно сомкнули круг, отрезая ее от путей к отступлению. Их руки в черных перчатках легли на ее плечи. Прикосновение было ледяным, безжизненным. Оно высасывало из тела тепло, оставляя после себя вату оцепенения.

Люди в переулке мгновенно разошлись, прячась в подворотнях и захлопывая ставни. Никто не посмотрел ей вслед. Никто не вступился. Она была Поглотительницей. Ее боялись почти так же, как и Теней. Кто знает, не заберет ли она твой страх, а с ним и кусочек души?

Ее повели через город. Не к воротам, ведущим наверх, к замку, а к старому кварталу, где руины древнего храма смешались с породой скалы. Одна из Теней провела рукой по мшистому камню, и каменная глыба бесшумно отъехала в сторону, открывая темный, уходящий вглубь проход. Воздух оттуда тянуло озоном, влажной землей и чем-то старым, невыразимо чужим.

Туннель вел вверх. Стены здесь были не из камня, а из чего-то темного, плотного, что пульсировало с едва уловимым ритмом, словно гигантская вена. Илэйн чувствовала каждой клеткой своего тела, они внутри. В самом сердце власти Сомнуса. Его замок не был построен на скале. Он был выращен из нее, был ее частью, продолжением его сущности.

Наконец они вышли в зал. Он был огромным, и у него не было потолка в привычном понимании. Над головой клубилась, переливаясь багровыми и черными тонами, сама субстанция кошмара, энергия, которую Сомнус черпал из города и которая, в свою очередь, пожирала его. В центре зала стоял трон. Он был высечен из черного, похожего на обсидиан камня, но форма его была неправильной, текучей, будто трон был застывшим на мгновение воплем.

И на этом троне сидел Он. Сомнус.

Его форма не была стабильной. Очертания тела плавали, как в дымке зноя. То проступали длинные, костлявые конечности, то изгибалась спина, покрытая чем-то вроде хитинового панциря. То мелькало подобие лица с глубокими впадинами вместо глаз и безрогим ртом. Вокруг него, в воздухе, трепетали полупрозрачные щупальца-тени, и каждое было увенчано то когтем, то жалом, то светящимся, всевидящим оком. Он был живым, дышащим хаосом, и от него исходила такая волна древней, нечеловеческой агонии, что у Илэйн перехватило дыхание.

Тени отступили, растворившись в полумраке зала. Она осталась одна перед ним.

Илэйн ждала, что сейчас ее разорвут, поглотят или превратят в очередной кошмар для своих коллекций. Она стояла, сжимая руки в кулаки, чтобы они не тряслись, и смотрела на это существо. Но вместо ненависти или ужаса, которых она ждала от себя, ее охватила странная, пронзительная жалость. Ее дар, ее проклятая эмпатия, уловила не злобу. Не желание мучить, а бесконечную, всепоглощающую боль. Он не сеял ужас потому, что хотел. Он делал это потому, что должен был. Чтобы выжить. Это был бесконечный круг саморазрушения.

Он пошевелился. Одно из щупалец, покрытое темными, похожими на бархат шипами, медленно, почти нерешительно протянулось к ней. Оно не угрожало. Оно... исследовало.

— Ты... поглощаешь их, — прозвучал голос. Он был низким, многоголосым, словно эхо из глубин колодца. В нем скрежетали камни, шелестели высохшие листья и плакали тысячи потерянных душ. — Ты впитываешь яд... и становишься чище.

Щупальце коснулось ее виска. Ледяной ожог. В голову хлынули образы. Не связный сон, а клубки чистой эмоции — страх падения, ужас перед замкнутым пространством, панический трепет перед пауками, слипшиеся в один ком. Она едва не вскрикнула, сжимая зубы. Это было в тысячу раз сильнее, чем то, что она поглощала в городе.

Он убрал