Горничная. Плата за ошибку - Мари Скай

Мари Скай

Горничная. Плата за ошибку

Глава 1

Шлейф дорогого парфюма в служебном лифте «Эдема» смешивался с запахом хлорки и моего собственного, дешевого, стыдливо купленного в магазине у метро дезодоранта. Этот контраст резал ноздри, как обещание: ты здесь чужая. Перчатки, грубые и чуть великоватые, неприятно поскрипывали на моих ладонях. Тележка с белоснежными полотенцами и блестящими флаконами казалась мне баррикадой, за которой я пыталась спрятаться.

Мисс Ирина, начальница службы этажа, женщина с лицом, высеченным из мрамора презрения, сунула мне ключ-карту, даже не взглянув в глаза.

— «Небесные апартаменты», пентхаус. Срочно. После важной деловой встречи.

Фраза «деловая встреча» прозвучала с такой ледяной, натянутой нейтральностью, что по моей спине пробежал холодок. Горничные у стойки, перешептывающиеся на каком-то своем, полном интриг языке, перестали болтать, когда я проходила. Их глаза — быстрые, оценивающие — обожгли меня. Они знали. Они точно знали, на что меня посылают. И в их молчаливом, единодушном осуждении была жестокая радость. Меня не просто не приняли — меня решили сломать в первый же день.

Я внушила себе: тишина, скорость, невидимость. Никаких ошибок. Дверь в пентхаус, двойная, обитая темной кожей, была без таблички, без индикатора «не беспокоить». Последняя ловушка. Карта щелкнула, замок сдался с глухим стуком, который отозвался у меня в висках.

Я втолкнула тележку в полумрак и застыла, будто наткнувшись на невидимую стену.

Воздух в гостиной был густым, пропитанным дорогим табаком, кожей и чем-то другим… мускусным, чисто мужским. И не одним.

Они были не у окна.

Один — высокий, с властной осанкой, в белоснежной рубашке с расстегнутым на два верхних пуговицы воротником и закатанными до локтей рукавами — стоял спиной к камину, где тлели искусственные, но идеальные угли. Свет играл на четком контуре его челюсти, на серебряных нитях в темных волосах. Артур Вольф. Его фотографии не передавали главного — излучаемой им абсолютной, неоспоримой власти. Он не смотрел на меня. Он изучал ситуацию, в которую я ворвалась, как полководец изучает карту неожиданного прорыва противника.

Второй мужчина был ближе. Он сидел на широком подлокотнике дивана, облокотившись на спинку. Его костюмный пиджак был брошен рядом, галстук ослаблен. В его длинных, удивительно изящных пальцах вращался бокал с темным, почти черным вином. Дэмиен Крюгер. И если Вольф был ледяной глыбой, то этот… этот был пламенем. Его взгляд — медленный, томный, невероятно осознанный — начал свой путь с моих дешевых плоских туфель, пополз вверх по слишком широким чулкам, задержался на трепещущей складке моей униформы на животе, обжег внезапной тяжестью в области груди и, наконец, встретился с моими глазами. В этом взгляде не было ни гнева, ни удивления. Была… разжигаемая интересом плотоядная неспешность. Как будто он только что обнаружил на своем столе новое, незнакомое блюдо и раздумывал, с чего начать.

Я не могла пошевелиться. Не могла дышать. В голове гудело от ужаса и чего-то еще… какого-то первобытного, животного понимания опасности, которая пахла не угрозой, а чем-то запретно-сладким.

Мой взгляд, против моей воли, скользнул по расстегнутому воротнику Вольфа, по открытому сильному запястью, по расслабленной, но мощной позе Крюгера. Между ними в воздухе висело нечто осязаемое — оборванный разговор, напряженная тишина, заряженная чем-то большим, чем просто бизнес.

Крюгер первым нарушил тишину. Он сделал небольшой глоток, не отрывая от меня глаз, и его губы — соблазнительно четкие — тронула едва уловимая улыбка.

— Артур, — его голос был низким, чуть хрипловатым от хорошего вина, и он резал тишину, как горячий нож масло. — Кажется, твоя служба безопасности дала сбой. Или это новый… сервис?

Вольф медленно повернул голову. Его глаза, цвета грозового неба, наконец упали на меня. Холод в них был абсолютным. Но в глубине, в самом их центре, вспыхнула крошечная, опасная искра. Не просто гнев. Интерес. Интерес хищника, которого потревожили, но который уже оценил потенциальную… компенсацию.

Он не сказал ни слова. Он просто смотрел. И этого было достаточно, чтобы я поняла всю глубину своей ошибки.

Меня не просто подставили. Меня бросили в клетку к двум львам, которых отвлекли во время трапезы. И теперь они оба, каждый по-своему, смотрели на меня. Не как на служащую. Не как на человека. А как на нарушительницу границ, которая должна будет заплатить. И способ оплаты, читавшийся в их синхронных взглядах, не имел ничего общего с выговором или увольнением.

Он будет гораздо более… личным.

Глава 2

Воздух в пентхаусе «Гранд-Этуаль» перестал быть просто воздухом. Он сгустился, стал вязкой, обволакивающей субстанцией, пропитанной дорогим табаком, кожей кресел, тонкими нотами выдержанного виски и чем-то невыразимо более острым — чистым, концентрированным мужским присутствием. Оно давило на виски, наполняло легкие с каждым коротким, прерывистым вздохом, заставляя кровь бежать по венам не от страха, а от какого-то первобытного, животного понимания ситуации. Я стояла, вмурованная в шелковистый ворс персидского ковра, и ощущала, как каждая клетка моего тела трепещет под прицелом двух пар глаз.

— Простите…

Мой голос не был голосом. Это был сдавленный шепот, сорвавшийся с губ, которые вдруг стали чудовищно сухими. Я попыталась сглотнуть, но комок в горле лишь болезненно сдвинулся.

— Мне… сказали, что здесь никого нет. Что номер свободен и требует срочной уборки. — Слова вылетали рвано, путались. Я чувствовала, как на спине, под грубой тканью униформы, растекается предательская полоса пота. — Меня не предупредили. Я… это мой первый день.

Фраза «первый день» прозвучала невероятно жалко и глупо, как детское оправдание перед лицом взрослого, осознанного греха. И я сама это поняла. От осознания по щекам разлился жаркий, унизительный румянец. Он пылал, начиная от декольте, скрытого под белым хлопком, и поднимался выше, к вискам, заливая все лицо. Я чувствовала этот жар, как физическое наказание.

Дэмиен Крюгер, тот, что полулежал в кресле, издал тихий, растянутый звук, нечто среднее между смешком и одобрительным гулом. Он медленно, с преувеличенной небрежностью, поднял бокал с темно-янтарной жидкостью и сделал небольшой глоток. Его глаза — цвета старого коньяка, с золотистыми искорками — не отрывались от меня. Но это был не просто взгляд. Это была процедура. Он начал ее с моих дешевых лакированных туфель, которые вдруг показались мне уродливо-громоздкими. Его взгляд пополз вверх, медленно, сантиметр за сантиметром, по моим ногам в непрезентабельных телесных колготках, задержался на линии бедер, где ткань юбки неприлично затянулась от моей скованной позы,