Попаданка. Сердце из камня - Ида Фьорд

Ида Фьорд

Попаданка. Сердце из камня

Пролог

Дождь хлестал по лицу, смешиваясь со слезами, которых Дамиан не позволял себе сотни лет.

Он стоял на краю обрушенной галереи восточного крыла — того самого, где когда-то его мать учила его первым шагам. Теперь там зияла чернота провала, и камни, поросшие мхом, напоминали сгнившие зубы древнего чудовища.

Внизу, во внутреннем дворе, суетились люди. Кто-то тащил доски, кто-то спорил о том, сколько еще простоит северная стена. Дурачье. Она рухнет завтра, или через месяц, или через год — какая разница? Все здесь обречено.

Дамиан сжал перила так, что побелели костяшки. Под ладонью камень дрогнул — еще немного, и он рассыплется в труху. Как и все, к чему он прикасался.

В виске запульсировала знакомая боль. Она всегда приходила перед рассветом, когда тьма отступала, но надежда еще не просыпалась. Триста лет. Триста проклятых лет он таскал это тело по земле, как каторжник — ядро на цепи.

«Когда рухнут последние стены Рейнфорда, ты встретишь ту, кто либо подарит тебе смерть, либо подарит тебе жизнь. И ты не узнаешь, что именно она несет, пока не станет слишком поздно».

Голос старой ведьмы до сих пор звучал в ушах, хотя с того дня минула вечность. Дамиан тогда рассмеялся ей в лицо. Молодой, самоуверенный, непобедимый полководец, чье имя вырезали на камнях побежденных крепостей. Он думал, что проклятия — это для слабаков.

Он ошибался.

Рука сама собой потянулась к вороту рубашки. Под тканью лежал медальон — единственное, что осталось от нее. От той, чье лицо он помнил отчетливее, чем свое собственное. Золотой диск с вправленным в него камнем, похожим на застывшую слезу. Камень всегда был холодным, мертвым, как и его сердце.

До сегодняшней ночи.

Дамиан вздрогнул и вытащил медальон наружу. Под струями дождя камень пульсировал алым светом — редко, неровно, но пульсировал. Тепло разливалось по груди, проникая под кожу, в кости, в самую душу. Живое тепло. То, чего он не чувствовал столетиями.

— Что ты делаешь? — прошептал он, глядя на камень. — Зачем?

Ответа не было. Только ветер завывал в руинах, только дождь барабанил по древним плитам, только где-то внизу крикнул стражник, перекликаясь с товарищем.

А потом Дамиан услышал это.

Звук, который не мог раздаться здесь. Который не раздавался в этом мире никогда.

Гул мотора.

Он резко обернулся, вглядываясь в темноту за стенами замка. Там, где кончались его владения и начинался дикий лес, что-то сверкнуло. Вспышка разрезала ночь — яркая, неестественная, похожая на разрыв молнии, но без грома. И в этой вспышке Дамиан увидел силуэт.

Тонкий. Хрупкий. Женский.

Камень в медальоне полыхнул так сильно, что обжег кожу.

— Нет, — выдохнул Дамиан. — Только не сейчас. Только не после всего.

Но судьба не спрашивала. Она просто приходила — всегда в самый неподходящий момент, всегда без предупреждения, всегда с улыбкой, от которой хотелось выть.

Где-то внизу залаяли собаки. Кто-то закричал: «Чужаки! Ведьма!»

Дамиан стиснул медальон в кулаке, чувствуя, как алое тепло пульсирует в такт его собственному сердцу — тому самому, которое он считал мертвым.

— Глупец, — прошептал он ветру. — Я ждал смерти, а судьба послала мне шум.

Внизу визжала женщина.

И Дамиан, проклиная все на свете, шагнул с разрушенной галереи вниз, во тьму.

Глава 1. Камни, которые говорят

Влада ненавидела понедельники. Особенно такие, как этот.

— Крупенина, ты вообще слушаешь? — голос начальника звенел на той противной ноте, которая обычно предшествовала разносу.

Влада оторвала взгляд от окна, за которым серое московское небо обещало если не ядерный апокалипсис, то как минимум всемирный потоп, и вежливо улыбнулась.

— Внимательно, Игорь Семенович. Вы говорите, что хотите отправить меня на объект в Тверскую область, чтобы я проконтролировала бригаду, которая уже третий месяц кладет кирпичи кривее, чем Пизанская башня.

Начальник поперхнулся воздухом.

— Я говорю, что мы выиграли тендер на реставрацию усадьбы Знаменское! И ты поедешь туда руководителем проекта!

— Знаменское? — Влада даже не стала скрывать изумления. — Которое разваливается быстрее, чем мы успеваем собирать деньги на его спасение? Которое местные власти хотят снести уже лет десять?

— Которое станет жемчужиной нашей коллекции! — отрезал Игорь Семенович, багровея.

Влада вздохнула и сняла очки, потирая переносицу. Жест, который бесил начальника больше всего, потому что означал: сейчас она скажет правду. А правду начальник не любил.

— Игорь Семенович, там фундамент плывет. Там стены держатся на честном слове и молитвах последнего сторожа, который умер в позапрошлом году. Там...

— Там бюджет! — рявкнул начальник. — Ты что, не понимаешь? Мы получили деньги! Освоить их надо до конца года, иначе нам не заплатят!

— А то, что усадьба рухнет через полгода, и все наши "отреставрированные" стены похоронят под собой туристов — это ничего?

Игорь Семенович побагровел окончательно. Влада мысленно пересчитала, сколько времени продержится его давление, если так пойдет дальше. Минуты три, от силы.

— Крупенина, ты уволена, — выдохнул он.

— Сама уйду, — пожала плечами Влада. — Заявление на столе.

Она поднялась, поправила воротник рубашки и, не прощаясь, вышла из кабинета. В приемной секретарша Леночка смотрела на нее круглыми глазами.

— Влада, ты с ума сошла? У тебя же ипотека!

— Леночка, — Влада наклонилась к ней и понизила голос до заговорщицкого шепота, — знаешь, что самое смешное? Мне плевать.

И это было правдой.

Последние два года она вкладывала душу в проекты, которые потом резали бюджетом, урезали сроки и сдавали с нарушениями. Последние два года она приходила домой и разговаривала с кошкой, потому что больше не с кем было. Последние два года она пыталась убедить себя, что работа — это и есть жизнь.

Сегодня она поняла: это не жизнь. Это существование.

Дождь хлынул, как только Влада вышла из офиса. Холодные струи моментально промочили легкое пальто, волосы облепили лицо мокрыми прядями. Вместо того чтобы нырнуть в метро, Влада поймала такси и назвала адрес, который знала наизусть.

Старая усадьба Голицыных.

Заброшенная, забытая, обреченная на снос. Та самая, куда она приезжала тайком по выходным, потому что душа просила настоящей работы. Не бюрократической возни с бумажками, а живого камня, который говорил с ней на языке, понятном только им двоим.

Таксист высадил ее у покосившихся ворот и уехал, даже не обернувшись. Кому охота мокнуть под дождем, глядя на руины?

А Владе было охота.

Она прошла через пролом в заборе — давно протоптанную тропу, — и оказалась во внутреннем дворе. Усадьба встречала ее привычной тишиной и запахом мокрой листвы. Особняк