Пекарня маленьких радостей - Фиона Сталь

Глава 1

Последнее, что я помню — это визг тормозов. Пронзительный, режущий слух звук. Потом — ослепительный свет фар встречной фуры, запах паленой резины, бензина, и глухой, сминающий металл удар… Моя маленькая красная машинка, моя верная помощница, превратилась в смертельную ловушку. Боль была мгновенной и всепоглощающей, а потом — ничего. Темнота. Тишина. Конец.

Так я думала.

Но…

Сознание вернулось не плавно, а рывком, будто меня выдернули из вязкого, черного болота за волосы. Первое, что я почувствовала — боль. Тупая, пульсирующая в висках, словно по голове методично били молотком. Второе — холод. Пробирающий до костей, сырой холод, от которого сводило мышцы. Я попыталась сжаться в комок, натянуть на себя одеяло поплотнее, но оно оказалось тонким, колючим и едва ли теплее мокрой тряпки.

Где я? В больнице? Но, почему так холодно?

Я с трудом разлепила веки. Комнату заливал тусклый, серый свет, пробивавшийся сквозь крошечное, затянутое мутной пленкой оконце под самым потолком. Это была не больничная палата. И уж точно не моя уютная спальня в столичной квартире с видом на сонный утренний двор.

Я лежала на чем-то жестком и комковатом, что лишь отдаленно напоминало матрас. Солома, сбитая в плоские лепешки, колола спину сквозь тонкую ткань рубахи. Стены… Боги, да это и стенами-то назвать было сложно! Грубые, неотесанные доски, местами покрытые темными пятнами плесени, где в щелях гулял сквозняк. Воздух пах сыростью, старой золой и чем-то кислым, как прокисшее молоко. В углу комнаты чернел очаг, в котором давно погас огонь, оставив после себя лишь горстку серого пепла.

Паника начала подкрадываться липкими, холодными пальцами.

— Эй! — мой голос прозвучал хрипло и слабо, совсем не так, как я привыкла. — Есть здесь кто-нибудь? Что происходит?

Тишина. Только за окном завывал ветер, царапая невидимыми когтями по крыше.

Я села, и голова тут же взорвалась новой волной боли. Пришлось зажмуриться и вцепиться пальцами в виски. Когда головокружение немного отступило, я опустила руки и посмотрела на них.

И замерла.

Это были не мои руки.

Эти руки были молодыми, но уже грубыми. Кожа сухая, с цыпками на костяшках. Ногти коротко обломаны, под ними виднелись темные полоски въевшейся грязи. На ладонях — твердые мозоли, следы тяжелой, незнакомой мне работы. И они были худыми, с выступающими косточками на запястьях, обтянутых бледной, почти прозрачной кожей.

Нет. Нет-нет-нет. Это какой-то бред. Кошмар.

Я ощупала себя. Тонкая, мешковатая рубаха из грубого полотна, такая же юбка. Тело под ней было незнакомым. Слишком худым, с острыми ключицами и выпирающими ребрами. Где мои привычные, мягкие формы? Где тело женщины, которая любит вкусно поесть и не отказывает себе в десертах собственного приготовления?

Я в панике вскочила на ноги. Комнату качнуло, и я еле успела ухватиться за край грубо сколоченного стола, чтобы не упасть. Дерево под пальцами было шершавым, покрытым застарелыми пятнами и царапинами. На столе стояла одинокая глиняная миска с трещиной и деревянная ложка. И все. Ни крошки еды, ни даже кувшина с водой.

Нужно зеркало. Мне срочно нужно увидеть свое лицо.

Я обшарила взглядом убогое помещение. Никаких зеркал, конечно же, не было. Да что там зеркало, здесь не было ничего, что говорило бы о хоть каком-то подобии комфорта. Голые стены, земляной пол, утоптанный до твердости камня, тот самый стол и две табуретки. В углу — сундук, сбитый из потемневших досок, с ржавыми железными петлями. И мое… ложе.

Именно в тот момент, когда я смотрела на этот жалкий соломенный тюфяк, по голове ударило снова. Но на этот раз это была не физическая боль. Это был… словно обрывок чужой жизни.

Холодный ветер. Запах сырой земли и хвои. Низкое серое небо, готовое разрыдаться дождем. Скрип веревок, опускающих в темную яму грубый деревянный ящик. Могила. И я стою на краю, а ледяные слезы текут по щекам, но я их не замечаю. В моей руке — крошечная, дрожащая ладошка. Маленький мальчик в поношенной курточке жмется ко мне, его плечики сотрясаются от беззвучных рыданий. «Папа…» — шепчет он, и это слово эхом отзывается в моей душе сокрушительной, невыносимой болью. Болью потери, такой острой, что хочется упасть на эту холодную землю и выть, как раненый зверь.

Я вскрикнула и отшатнулась от стола, зажимая рот ладонью. Чужой ладонью.

Это было не мое воспоминание. У меня не было мужа. У меня никогда не было детей. Я всю себя посвятила своей пекарне, своему маленькому делу, которое выстроила с нуля. Какие похороны? Какой мальчик?

Дыхание сбилось, сердце колотилось в ребра. Что это, похищение? Какой-то изощренный розыгрыш? Нет, это было слишком реально. Боль, холод, запахи, эти грубые руки, это исхудавшее тело… и это чужое, разрывающее душу горе.

Нужно было найти свое отражение. Любой ценой!

Я метнулась к окну, но мутное, бычье-пузырчатое стекло искажало все до неузнаваемости, показывая лишь расплывчатое пятно. Тогда я бросилась к двери. Тяжелая, на грубых петлях, она поддалась не сразу. Я вывалилась наружу, на крошечное крыльцо.

Холодный, влажный воздух ударил в лицо. Двор был маленьким и грязным, окруженным покосившимся забором. Прямо напротив дома стояло какое-то строение, похожее на сарай, с высокой кирпичной трубой. Рядом с крыльцом стояла большая деревянная бочка для сбора дождевой воды.

Вода!

Я подбежала к бочке и заглянула внутрь. На поверхности темной, застоявшейся воды плавали листья. Дрожащими руками я разгребла их и наклонилась, вглядываясь в свое отражение.

Из мутной глубины на меня смотрела незнакомка.

Молодая девушка, лет двадцати пяти на вид, не больше. Огромные, серые глаза, сейчас расширенные от ужаса, казались еще больше на изможденном, бледном лице с острыми скулами. Вокруг глаз залегли темные тени усталости и горя. Растрепанные волосы, русые, безжизненные, падали на плечи спутанными прядями. Губы были бледными и потрескавшимися.

Это была не я. Не Ольга! Не тридцативосьмилетняя, уверенная в себе женщина с искорками смеха в глазах и парой милых морщинок у губ. Это было лицо юной вдовы, сломленной горем.

Ноги подогнулись, и я рухнула на колени в грязь. Все. Это конец. Я умерла?

А это… что это? Второй шанс? Наказание? Сумасшествие?

Я сидела на холодной земле, обхватив себя руками, и меня трясло. Не от холода — от осознания. Это не сон. Не галлюцинация. Это моя новая реальность. Я в чужом теле. В чужом, нищем, голодном мире.

Внезапно за