ДРАКОНИЙ ЭТИКЕТ: Пособие по выживанию в чужих штанах - Lana Rubi

Lana Rubi

ДРАКОНИЙ ЭТИКЕТ: Пособие по выживанию в чужих штанах

Глава 1

Книжное похмелье

Арина.

В тридцать лет я достигла того уровня жизненной стабильности, который в приличном обществе вежливо именуют «клинической скукой», а в кабинете психолога — «экзистенциальным тупиком».

Моё существование превратилось в герметичный Бермудский треугольник «дом-работа-супермаркет», где бесследно исчезали амбиции, девичьи мечты и последние зачатки личной жизни.

Пока мои бывшие одноклассницы штурмовали ипотечные баррикады и мерились качеством детских подгузников в групповых чатах, я была занята куда более серьезными вещами.

За последние полгода я спасла три империи, дважды свергла безумного тирана и переспала с таким количеством крылатых, чешуйчатых и магически одаренных мужчин, что на их фоне реальный секс казался чем-то примитивным и неоправданно трудозатратным.

Моя семья состояла из стеллажа с книгами, рассортированными по степени «горячести» и уровню эмоционального надрыва. Единственным источником адреналина в моей жизни был вопрос: успеет ли курьер доставить новый том коллекционного издания до того, как у меня случится нервный тик от годового отчета.

Книги не были просто хобби. Они были моим кислородным баллоном. Легальным, пахнущим типографской краской наркотиком, который позволял мне игнорировать серую пыль на подоконнике, статус старшего бухгалтера и пугающую пустоту в той части груди, где у нормальных людей обычно располагаются планы на вечер пятницы.

Я была профессиональной симулянткой: днем я мастерски имитировала интерес к дебету и кредиту, а по ночам жила на полную катушку. Но у каждой медали есть обратная сторона. И моё «книжное похмелье» в это утро было настолько тяжелым, что реальный мир казался плохо прорисованной декорацией к чужому, крайне неинтересному фильму.

Дождь за стеклом моего старенького «Ниссана», который стонал при каждом повороте руля, превратился в сплошную стену серого шума. Стеклоочистители работали в ритме затянувшейся панической атаки, бестолково размазывая воду, но я почти не смотрела на дорогу. На моих коленях, подсвеченный тусклым, болезненно-желтым светом приборной панели, лежал мой личный «билет в один конец». Пятьсот страниц концентрированного эндорфина под названием «Сердце дракона».

Да, я официально достигла той стадии книжной зависимости, когда начинаешь читать за рулем. Это был не просто риск, это была премия Дарвина, маячившая на горизонте, но Китар… Китар стоил пары разбитых бамперов.

— Давай же, Китар, не будь ты тряпкой, — прошипела я, вгрызаясь глазами в строчки на очередном светофоре. — Просто прижми её к стене и закончи этот затянувшийся сеанс вежливого этикета!

Мой личный идеал, принц Китар, в этот момент был занят тем, что выглядел чертовски, просто уголовно сексуально в багряных лучах заката (согласно детальному описанию на странице 102). Он был абсолютным воплощением благородства и той скрытой мощи, от которой у приличных женщин подкашиваются колени, а у неприличных вылетают из головы все оставшиеся правила приличия.

Его лицо, казалось, было изваяно из лунного камня лучшим скульптором-перфекционистом. Безупречные аристократичные черты, прямой нос и челюсть настолько четкая и волевая, что об неё можно было не только точить боевые клинки, но и резать алмазы. В его облике читалась та редкая смесь интеллекта и опасности, которая заставляет женщин добровольно сдаваться в плен, даже если замок принца не оборудован центральным отоплением и унитазом.

Его глаза, такие глубокие, мудрые и подозрительно понимающие, обещали не только спасение королевства от древнего зла, но и вечное блаженство, приправленное завтраками в постель и стопроцентной верностью.

Китар был тем редким типом мужчины, который сначала цитирует забытые трактаты по высшей магии, а потом одним движением мускулистой руки перебрасывает тебя через плечо, мгновенно стирая из твоей памяти даже девичью фамилию матери.

Но, конечно, в книге всё портил он.

'Тэрон лениво прислонился к колонне, поигрывая кинжалом. Его рубашка, расстегнутая до середины груди (традиция, которую я горячо одобряла, несмотря на аморальность персонажа), открывала вид на татуировки. Он выставлял их напоказ так же бесстыдно, как и свои многочисленные интрижки, о которых во дворце слагали легенды и непристойные шутки. Его лицо, дерзкое и вечно украшенное издевательской ухмылкой, было магнитом для неприятностей.

— Послушай, Китар, — протянул он с той самой бархатистой интонацией, от которой у половины фрейлин подкашивались ноги, а у второй половины пропадал дар речи и зачатки здравого смысла. — Любовь — это сказка, которую придумали женщины, чтобы приручить диких зверей и мужчин, которым слишком лень каждый вечер искать новую добычу. А твоя герцогиня Айрис… что ж, она просто очередная крепость, которую скучно брать еще до начала осады.

Зачем тебе одна книга, пусть и с дорогой обложкой, если ты можешь каждый день читать по новой главе из разных? Любовь — это добровольный отказ от выбора. А выбор — это единственное, что делает нас свободными.'.

— Козёл, — выдохнула я, чувствуя, как внутри закипает праведный гнев книголюба. — Тэрон, клянусь, если бы ты существовал в реальности, я бы переехала тебя своим «Ниссаном». Медленно. И дважды. Просто из вредности.

Этот парень был ходячим «красным флагом». Он был из тех мужчин, от которых психологи советуют бежать без оглядки, пока они не превратили твою самооценку в труху. Но Тэрон не просто подавал сигналы об опасности; он был гигантским алым знаменем, расшитым золотыми нитями, которым история дразнила меня, как разъяренного быка. Нарцисс, неисправимый бабник и тип, который явно считал, что Вселенная вращается исключительно вокруг его идеально уложенных локонов. Я знала, что он токсичен, но, боже, как же хотелось дочитать до момента, когда его кто-нибудь наконец поставит на место!

В книге он не просто дружил с принцем. Он был его тенью, его порочным «альтер-эго», которое тайно презирало высокие чувства Китара к прекрасной (и очень похожей на меня именем) герцогине Айрис. Каждый раз, когда Айрис и Китар приближались к заветному поцелую, этот татуированный паразит возникал из ниоткуда со своей идиотской ухмылкой и всё портил.

— Так, еще пара страниц, — скомандовала я себе, окончательно игнорируя мигающий знак «Опасный поворот». — Только узнаю, что он ответил на её признание, и закрою книгу. Честное слово. Клянусь годовым отчетом!

Дождь за стеклом превратился в густой, серый кисель, а фары встречных машин слепили, как допросные лампы в подвалах инквизиции. Но Китар… боже, Китар уже открыл рот. Его губы, те самые, идеально очерченные, твердые и, подозреваю, со вкусом запретного плода, дрогнули. Он готовился произнести слова, которые должны были стать бальзамом на мою измученную отчетами и одиночеством душу. Я подалась вперед, почти касаясь носом страницы, забыв, что нахожусь