Внезапно многодетная... Пышка! - Ольга Ивановна Коротаева

Ольга Коротаева

Внезапно многодетная... Пышка!

Глава 1

— Скальпель, — раскрываю ладонь, и в операционной наступает та благодатная тишина, ради которой люди вообще идут в медицину.

Ну или в киллеры, тут уж кому что ближе. Я же — хронический пацифист.

Ассистентка Анечка вкладывает мне в руку инструмент с таким благоговением, будто это не кусок хирургической стали, а святой Граал, и я её понимаю.

На операционном столе сегодня не просто пациентка, а Наталья Юрьевна, тридцати шести лет, с таким анамнезом, что три профессора из НИИ махнули рукой и посоветовали ей усыновление.

Наталья Юрьевна пришла ко мне с последней надеждой. Точнее, приползла в слезах, потому что некто шепнул ей: «Иди к Колоде. Если Тамара Колодина не соберёт твою репродуктивную систему заново, то не соберёт никто».

И вот я собираю. По пикселям. По миллиметрам.

Во мне сто десять килограммов чистой, харизматичной, сертифицированной Минздравом уверенности в себе, и, когда я подхожу к операционному столу, даже пространство вокруг меня сжимается от уважения.

Да, гормоны после моих собственных — неудачных, чтоб их подкинуло и прихлопнуло — пяти попыток ЭКО десять лет назад знатно перекроили мой силуэт. Но вместо того, чтобы завернуться в саван свободного кроя и ползти в сторону кладбища женского счастья, я решила нести свои объёмы как королевскую мантию.

В конце концов, хорошего репродуктолога должно быть много. Пациенткам чисто психологически легче утыкаться носом в мою монументальную грудь пятого размера, чем в сухую ключицу какой-нибудь фитоняшки.

— Так, сосуд коагулируем. Аккуратнее, Анечка, не дыши на меня, у меня от твоего ультрасвежего дыхания левый глаз дёргается, а нам ещё яичник вылущивать.

— Извините, Тамара Игоревна, — сипит из-за маски Анечка и действительно затаивает дыхание.

Я ювелирно обхожу спайку. На мониторе всё выглядит как космическая одиссея, только вместо звёзд — фолликулы. Моя задача сейчас — сделать так, чтобы через год эта женщина пришла ко мне на ведение беременности.

И я это сделаю. Потому что в операционной я — царь, бог и властная госпожа с манией величия.

Здесь всё подчиняется мне. Инструменты ложатся в руку вовремя, мониторы пищат в идеальном ритме, а капризная человеческая плоть послушно поддаётся моим пальцам.

Вот за это я и обожаю свою работу. Она предсказуема. Если ты врубаешь мозги и делаешь всё правильно, на выходе получаешь результат, а не статус «всё сложно» в соцсетях.

— Ну вот и всё, красавица, — бормочу я, накладывая последний шов. — Иди к мамочке. Точнее, становись мамочкой. Анечка, зашивайте, я умываться.

Снимаю перчатки с характерным шлепком. Пальцы слегка подрагивают — операция шла три часа, спина тихо матерится на латыни, но в груди разливается это дебильное, абсолютно потрясающее чувство выполненного долга.

Мы победили. Ещё одна галочка в списке спасённых надежд.

В предоперационной сдираю с себя маску и с наслаждением разглядываю в зеркале свою физиономию. Ну ладно, физиономия слегка помятая, чепчик съехал набок, на лбу след от завязок.

Но глаза горят.

Тридцать восемь лет — прекрасный возраст.

Мужчины? Дети?

Ой, умоляю.

Мой график дежурств расписан на четырнадцать месяцев вперёд, включая государственные праздники и предполагаемый конец света.

Моя личная жизнь — это кот Иннокентий, который обладает редким даром не лезть к женщине, пока она не насыплет ему премиум-корм, и огромная кровать с ортопедическим матрасом.

Мне отлично спится в пустой постели. Никто не храпит под ухом, не ворует моё одеяло, не спрашивает в два часа ночи: «Том, а где мои синие носки?».

Мой бывший муж Олег десять лет назад наглядно доказал, что мужчины — субстанция крайне нестабильная.

Когда после трёх лет совместной жизни, пяти кругов ада по клиникам и моих раздувшихся от гормонотерапии килограммов выяснилось, что забеременеть я не смогу, Олег совершил классический кульбит. Нашёл молодую, звонкую и, главное, фертильную.

Любовница забеременела с полпинка, Олег покаянно поплакал, стоя на коленях, а потом собрал вещички и отчалил в туман строить новое гнездо.

Я погоревала ровно две недели. Посмотрела на весы, поплакала над результатом ХГЧ, а потом заперла своё разбитое сердце в самый дальний сейф, выбросила ключ в медицинские отходы и ушла в работу с головой.

И это было лучшее решение в моей жизни.

Работа меня не предаёт. Пациентки, конечно, иногда чудят, но они хотя бы не уходят к другим репродуктологам, сняв все деньги с моей карты.

Выхожу в коридор отделения. На часах половина десятого утра, жизнь в клинике бурлит. Мимо проносится интерн с безумными глазами и уткой в руках — романтика, как она есть.

— Тамара Игоревна! — из-за поста дежурной медсестры выныривает Людочка. — Там к вам в тринадцатую палату поступила новенькая, посмотрите?

— Людочка, я только из операционной. Мой мозг сейчас состоит из кофеина примерно на ноль процентов, а должен хотя бы на пятьдесят. Дай мне дойти до кабинета.

— Так это же Савина пришла, — заговорщически шепчет Людочка и косится на дверь заведующего. — Настаивает на осмотре.

— Савина пусть посидит, отдохнёт, ей полезно, — беспечно отмахиваюсь я. — У неё двадцать вторая неделя, всё штатно, просто её муж — паникёр, который при каждом её чихе ищет в поисковиках симптомы родильной горячки у мужчин и трезвонит Вадимычу.

Иду дальше по коридору, и моё тело весом в центнер с гаком плавно покачивается в такт шагам. Медицинский халат мне размера XXL сидит на мне как влитой.

Навстречу попадается пара будущих родителей — папаша держит жену за руку так, будто она хрустальная ваза эпохи Мин, и бледнеет при виде меня.

Величественно киваю им. Успокойтесь, смертные, Тома в здании, все родят, никто не уйдёт обиженным.

Но сейчас я закроюсь в своём кабинете, включу старую капсульную кофемашину, которая кряхтит как столетний дед, но выдаёт сносный эспрессо, достану из заначки шоколадку (да-да, ту самую, с орехами, которую мне вчера презентовала благодарная пациентка), устрою свои роскошные формы в шикарном кожаном кресле, подаренном одним из счастливых отцов, и целых пятнадцать минут побуду в абсолютной, звенящей, обалденной тишине.

Ка-а-а-йф!

Никаких криков, никаких жалоб, никакой семейной драмы.

Только я, кофе и моё прекрасное, стабильное одиночество.

До двери кабинета остаётся буквально пять метров, и я уже мысленно чувствую обалденный первый глоток горячего, горького напитка.

Жизнь определённо удалась. У меня есть статус, уважение, любимое дело и полное отсутствие чужих проблем за пределами больничного забора.

Высшее благо, доступное взрослой женщине!

Я решительно берусь за ручку двери и