Наша седьмая весна или я стану твоей женой - Ольга ХЕ

Наша седьмая весна или я стану твоей женой

Пролог. Лепестки

Весна в тот год пришла рано, и сакура в саду усадьбы Тачибана зацвела на целую неделю раньше срока, словно торопилась, словно боялась не успеть. Старое дерево, помнившее ещё прадеда Аяме, стояло в дальнем углу сада, у каменной стены, увитой плющом, и цвело так щедро, так безудержно, будто хотело отдать миру всё, что копило долгой зимой. Лепестки летели по ветру, ложились на дорожки, оседали на глади пруда, невесомые, розовые, тёплые, как первый поцелуй, и весь сад дышал этим сладковатым горьким запахом, от которого хотелось закрыть глаза и стоять так, не двигаясь, очень долго.

Аяме любила это дерево с тех пор, как научилась ходить, а может, и раньше, потому что мать рассказывала, что первую весну своей жизни она провела в люльке под этой кроной, и лепестки падали ей на лицо, и она смеялась, протягивая к ним руки. Каждую весну Аяме приходила сюда, садилась на корни, откидывала голову и смотрела в розовое кружево над собой, и думала: вот оно, счастье, настоящее, ненадуманное, не требующее ни денег, ни титулов, ни чужого одобрения, просто цветы, просто небо, просто тишина отцовского сада.

— Госпожа, вы весь день собираетесь просидеть под деревом? — спросила Хана, появившись на энгаве с подносом, на котором стоял чайник и две рисовых лепёшки, которые она пекла каждое утро, невзирая на то, что Аяме давно предпочитала есть позже. — Ваш отец спрашивал, будете ли вы с ним обедать, или опять забудете о еде и людях, как в прошлый раз, когда я нашла вас здесь уже в сумерках с листьями в волосах.

— Буду, Хана, обязательно буду, — ответила Аяме, улыбаясь, потому что не улыбнуться на этот тон было невозможно, он был таким привычным и таким родным, что иногда ей казалось, будто Хана и есть этот дом, его живое, тёплое, ворчливое сердце. — Только посижу ещё немного, совсем немного, пока лепестки не перестанут падать.

— Они не перестанут ещё неделю, — ответила Хана с тем выражением, которое Аяме знала наизусть и могла бы нарисовать с закрытыми глазами: поджатые губы, приподнятая бровь, бесконечное терпение, замаскированное под недовольство. — Вы так и будете неделю сидеть?

— Может быть, — сказала Аяме и засмеялась, и Хана покачала головой, и поставила поднос на край энгавы, и ушла обратно в дом, и скрип её шагов по коридору был знакомым и родным звуком, одним из тех, которые становятся частью тебя, как собственное дыхание.

Аяме осталась одна под деревом, и мысли потекли свободно, как вода, которую отпустили из ладоней. Она думала о муже, о его лице утром, когда он ещё не надел маску для внешнего мира, о том, как он щурился на свету и выглядел моложе, мягче, человечнее, чем перед кем бы то ни было другим. Вчера за ужином он накрыл её ладонь своей, просто так, ни слова не сказав, и она почувствовала, что весь мир уместился в это прикосновение, что большего не нужно и не будет нужно, что месяцы брака не притупили остроту, а наоборот: каждый день она находила в нём что-то новое и удивлялась, сколько ещё можно узнавать в одном человеке. Этим утром, когда она уезжала к отцу, он стоял у ворот поместья, хмурый и недовольный, хотя поездка была всего на три дня и он сам настоял, чтобы она навестила отца, который последние месяцы выглядел совсем усталым.

— Три дня, — сказала она ему, поправляя воротник его кимоно, потому что нужно было чем-то занять руки, иначе она бы вцепилась в него и не отпустила. — Всего три дня, не скучай.

— Не буду, — ответил он таким тоном, который означал ровно противоположное, и его лицо на мгновение стало тем самым, мальчишеским, открытым, без единой стены, и она подумала: вот ради этого лица я бы прожила тысячу жизней. Она не сказала ему «люблю», когда уходила, только махнула рукой и улыбнулась, потому что думала, что будет вечер, будет завтра, будет их целая жизнь, и слово «люблю» никуда не денется, и она успеет произнести его ещё тысячу, десять тысяч, сто тысяч раз.

Теперь она сидела под сакурой и думала о нём, и о ребёнке, о котором ещё не сказала никому, даже Хане, даже себе самой не позволяла думать об этом вслух, потому что было рано, потому что ещё только шёпот внутри, только подозрение, только странная утренняя тошнота и тяжесть в груди. Но она чувствовала, как женщины чувствуют, что-то менялось в ней, что-то тянуло, наливалось, готовилось стать чем-то большим, чем она сама. Летом она скажет ему, решила Аяме, когда будет уверена, когда сможет взять его руку и положить себе на живот и произнести слова, от которых его лицо станет таким, каким она любила его больше всего на свете.

Ей было девятнадцать, и впереди была целая жизнь, огромная, неизведанная, полная вечеров и завтра, полная его лица на рассвете и первых шагов ребёнка по деревянному полу, и старости, в которой он будет так же щуриться на свету, только морщинки у глаз станут глубже, и она будет знать каждую из них наизусть, как знала каждую трещину на потолке своей комнаты. Шаги за спиной она услышала поздно, не потому что была глуха, а потому что не ждала. Кому таиться в саду её отца, когда слуги ходили открыто, Хана всегда окликала издалека, а отец шаркал сандалиями по камню так, что его было слышно за три комнаты? Эти шаги были другими, лёгкими, чужими, целенаправленными, шагами человека, который знал, куда идёт и зачем, и Аяме начала оборачиваться, но не успела, потому что боль пришла раньше понимания.

Короткая, влажная, обжигающая, она вошла под рёбра слева, глубоко, так глубоко, что Аяме не сразу осознала, что это не удар, а конец, что лезвие разделило в ней что-то, чего не починить и не срастить. Тело поняло раньше разума: ноги подогнулись, руки потянулись к животу и нашли там мокрое, тёплое, чужое, и она посмотрела вниз и увидела кровь на лиловом шёлке, на ирисах, вышитых мамиными руками, расплывающееся тёмное пятно, которое с каждой секундой становилось больше.

Она упала на бок, медленно, как во сне, и тело опускалось к земле, а лепестки сакуры