Босс. Полный клининг - Роза Чайная

Роза Чайная

Босс. Полный клининг

1

Лев

Мне сегодня исполняется пятьдесят.

Меня зовут Лев, и хуй кто посмеет сказать, что это имя мне не создано специально для меня.

Я вхожу в комнату — и воздух становится другим. Потому что его приходится делить со мной. У каждого, кто там стоит, яйца сжимаются от одного моего взгляда.

Даже у тех, кто выше меня на голову.

Даже у тех, кто моложе на двадцать лет.

Потому что я прошел через такое дерьмо, из которого они вышли бы сломанными на всю жизнь. А я вышел королем.

Я построил консалтинговое агентство с голой жопой. С кредитом, который никто не давал. Но я выбился, потому что я, сука, не умею проигрывать.

Сейчас у меня сто двадцать человек в подчинении.

Здание в центре, которое я могу купить целиком, не заметив суммы на счете.

Имя, которое открывает любые двери.

Я прошел через всё. Через долги. Через кидалово. Через врагов, которые хотели меня закопать.

Теперь я на вершине.

И на этой вершине есть одно правило. Оно выжжено у меня в башке каленым железом. Я выучил его на своей шкуре.

Репутация — это всё.

Если ты Лев — ты не имеешь права на слабость.

А слабость у меня есть.

Бабы. Настоящие.

О да. Я, сука, знаю, чего хочу.

Хочу, чтобы баба умела жрать. Не эти салатные листики, которыми давятся содержанки, чтобы влезть в платье. А нормально.

Чтобы у нее были бедра, за которые можно держаться. Живот, на который можно давить, входя глубоко. Бока, которые можно мять, сжимать, кусать.

Чтобы в ней было мясо. Потому что в мясе — сила. В мясе — гормоны. В мясе — тот самый бабий жар, который заставляет мужика терять голову.

Хочу, чтобы баба пахла. Не духами за полторы штуки баксов, не феромонами из рекламы, которые продают в секс-шопах. А настоящим ароматом.

Потом женским.

Жаром, который идет изнутри, когда ей сорок с хуем, когда у нее организм разогнался и требует своего, когда она уже забыла, когда ее последний раз трахали по-настоящему, и она готова сдохнуть от этого голода.

Я этот запах чую за версту.

Когда раздеваешь такую бабу, а от нее несет — не дезодорантом, не цветочками, а женщиной. Тяжелым. Густым. Тем самым, от чего у меня в паху ноет, а в башке отключается всё, кроме одного: взять ее прямо здесь, разорвать, войти, кончить.

И руки. Блядь, эти руки.

Когда она берет меня своими руками — красными, обветренными, с заусенцами, с натруженными суставами, с мазолями от настоящей жизни, от всего того, что она таскала годами, пока никто не помогал, пока никто не жалел, пока никто не брал на руки.

Современные стандарты красоты придумали пидоры, чтобы женщин от мальчиков было не отличить.

Когда женские шершавые, жесткие, уставшие руки обхватывают мой член, когда они сжимают его так, будто боятся уронить, будто это последний кусок хлеба на земле, а они голодные, как волчицы, — у меня, сука, встает быстрее, чем от любой порноактрисы. Быстрее, чем в двадцать лет.

Потому что контраст. Потому что эти руки работали. Потому что они знают, что такое тяжесть.

И когда они дрочат мне — неумело, жестко, иногда больно, когда эти пальцы с обломанными ногтями сжимают яйца, а шершавые ладони скользят по стволу, — я чувствую это каждой клеткой.

Кайф.

Чистый, неразбавленный ка-а-а-айф.

Я знаю, о чем говорю. У меня были всякие.

Модели, актрисы, певицы, эти все, чьи лица с обложек смотрят на меня из каждого ларька.

Дорогие шлюхи, которые берут за ночь столько, сколько зарабатывает моя секретарша за год.

Принцессы из старых семей, которые смотрят на меня сверху вниз, пока я жёстко трахаю их в их же родовых постелях, а они текут, как реки, стоит мне только посмотреть на них.

И я усвоил одну вещь. Красивые — это обман. Это рекламная упаковка, под которой — пустота.

Они не хотят мужика. Они хотят зеркало, которое отражает их красоту. А внутри у них — мертвая резина. Такая же, как у куклы из секс-шопа.

А эти… другие.

В них — жизнь. Природа. В них гормоны не задушены диетами и фитнес-клубами. Они хотят по-настоящему. Они умеют кончать по-настоящему. Не изображать, а кончать — с криком, с судорогой, со слезами, с мокрым пятном на простыне размером с озеро.

Вот такие тела я хочу. Только тела. Чистый животный секс без обязательств, без имён, без статусов. Самая ебейшая разрядка, которую можно только представить.

Я открываю приложение для знакомств.

Самые лучшие экземпляры: только что зареганые. Без фотографии или с убогим котом на аватарке.

И сразу вижу как раз такую.

Свайпаю вправо.

2

Это началось не вчера. Мне шестнадцать. Одноклассница. Беленькая, отличница, дочка завуча. Я ношу за ней портфель. Год.

Год, мать твою.

Хожу как собачка на поводке. Открываю двери. Покупаю шоколадки, которых у меня самого нет. Она смотрит сквозь меня, как сквозь стекло. Иногда бросает: «Лев, ты такой милый».

Милый.

Блядь.

Я хотел ее так, что у меня яйца синели. А она даже не замечала, что я живой.

Потом соседка. Тетя Света. Сорок пять. Муж — слесарь, вечно в гараже, вечно пьяный.

Я зашел попросить соли.

Она стояла с мокрыми волосами в халате, который не застегивался на животе. Волосы растрепанные, вся какая-то большая, мягкая, горячая.

Пахла жареной картошкой, дешевыми сигаретами «Прима» и чем-то еще — тяжелым, густым, бабьим. Тем, от чего у пацана встает, даже если он еще не понимает, что происходит.

Она повернулась, посмотрела на меня. Не как на мальчика. Как на мужика.

Взяла за руку.

У меня встало так, что штаны стало неудобно. И она это увидела. Усмехнулась.

Мы разорвали друг друга на ее кухне в тот вечер. Она не стонала. Она кричала. Зажимала рот рукой, но крик все равно вырывался — сдавленный, хриплый, дикий. Я входил в это большое, мягкое, потное тело, в эту бабу, которая пахла едой, потом и жизнью. И чувствовал, что мир переворачивается.

Что я не мальчик.

Что я мужик.

Что я могу взять то, что хочу.

Потом дядя Витя узнал. Выследил. Подкараулил у подъезда с монтировкой. Чуть хребет не переломал.

Я месяц отлеживался, поворачиваясь на бок, и