Бедная родственница - Лина Хост

Лина Хост

Бедная родственница

Глава 1

Карета остановилась резко, меня швырнуло вперёд, и я выдохнула так, будто не дышала все два дня.

Собственно, я и правда почти не дышала. Два дня я тряслась по шотландским дорогам, которые, кажется, не ремонтировали со времён Вильгельма Завоевателя, в экипаже, который каретой не назвал бы даже кучер.

Скрипучий расшатанный ящик на колёсах трещал на каждом ухабе; изнутри его обили чем-то, что когда-то, вероятно, было бархатом, а теперь напоминало шкуру облезлого кота.

На каждой кочке — а кочки тут шли сплошной стеной, без перерыва, будто дорогу нарочно мостили так, чтобы вытрясти душу, — меня подбрасывало, зубы клацали, а копчик отзывался тупой злой болью. В двадцать первом веке я бы написала жалобу. Здесь писать было некому.

Матушка напротив тоже шумно выдохнула, обмахнулась ладонью и посмотрела на меня.

И от этого взгляда мне стало хуже, чем от любой кочки.

В её маленьких выцветших глазах стояло столько терпеливой, бесхитростной, безусловной любви, что мне захотелось отвернуться. Она смотрела на меня так, как может смотреть только мать на единственную дочь, и в этом взгляде было всё: гордость, нежность, тревога, надежда.

Она думала, что видит свою Лиззи. Девочку, которую носила, рожала, выкармливала, баюкала, растила. Не зная, не догадываясь, что в этом невысоком теле давно обжилась чужая женщина из другого века, которая до сих пор не привыкла ни к Шотландии, ни к овсянке, ни к ней.

Мне стало неловко. Каждый раз становилось неловко, и я каждый раз не знала, куда деть глаза.

— Лизи, поправь волосы, — мягко шепнула она.

Я послушалась и торопливо заправила за уши жёсткие рыжие пряди, которые вечно лезли куда не просят. Волосы Лиззи Макгрегор жили собственной жизнью и не подчинялись ни гребню, ни шпилькам, ни здравому смыслу. За три месяца я так и не научилась с ними обращаться.

Потом я одёрнула серое застиранное платье; локти на нём давно заштопали, и всё равно оно оставалось единственным сносным из трёх имеющихся, да и то лишь по очень щедрым меркам.

Дверца распахнулась, кучер подал руку, и я спустилась на землю, полной грудью вдохнув свежий воздух, пахнущий травой и мокрым камнем. Потом обернулась и протянула руку матери.

Леди Эмма Макгрегор приняла мою ладонь, и её короткие тёплые пальцы привычно сомкнулись на моём запястье. Она тяжело спустилась, грузно перекатилась через ступеньку и крякнула на выдохе, а я подставила плечо, потому что уже знала: у неё болели колени, спина, бёдра, да и вообще болело всё. Ей было пятьдесят восемь, а выглядела она на все семьдесят, и дело тут было не в жестокости, а просто в девятнадцатом веке женщины изнашивались быстрее.

Она коснулась моей щеки тёплыми чуть влажными губами и шепнула:

— Красавица.

Я не отшатнулась. Хотела, но не отшатнулась; удержалась, только чуть отвернула лицо, будто поправляла шляпку, и мягко перехватила её руку, чтобы вести вперёд.

Красавица. Господи. Я видела себя в зеркале — вернее, в мутном, покрытом пятнами обломке зеркала, который висел в спальне Лиззи. Курносый чуть длинноватый нос задирался так, словно его владелица всё время к чему-то принюхивалась. Веснушки щедро рассыпались по лицу, шее, груди и рукам, будто кто-то тряхнул кистью с рыжей краской. Светлые глаза были бы даже ничего, если бы не рыжие ресницы — длинные, тонкие, похожие, уж простите, на тараканьи лапки. И волосы — те самые волосы — торчали во все стороны, жёсткие, как проволока, и не желали ложиться как надо.

У нас про таких говорят: простушка. Хорошее слово. Точное.

Но мать смотрела на меня и видела красавицу, и спорить с этим было невозможно и не нужно.

Мы прошли несколько шагов по подъездной аллее, усыпанной мелким белым гравием, и я остановилась.

Имение лорда Уинтерботтома открылось сразу, целиком, словно кто-то одним движением поднял театральный занавес. Перед нами поднялся трёхэтажный дом из светлого песчаника; портик держали четыре колонны, каждая толщиной с добрый ствол, а широкая лестница веером спускалась к подъездному кругу. В центре круга бил настоящий фонтан: каменный мальчик держал рог изобилия, и из него лилась вода, сверкая на солнце.

За фонтаном, за низкой каменной оградой, тянулся розовый сад, и оттуда плыл густой, тяжёлый, почти съедобный запах летних роз. Сотни ухоженных кустов вились по аркам, белели, розовели, алели на солнце, а в глубине сада, за поворотом дорожки, уже темнела беседка с кованой крышей.

Я стояла и смотрела. Матушка рядом тоже молчала. Она приезжала сюда каждое лето, давно перестала ахать, но я тихо радовалась.

Они приезжали сюда с июня по сентябрь, из года в год. Всё упиралось в деньги. В простую безыскусную экономию: три месяца можно было не кормить себя, не топить камины и не латать крышу. Три месяца они жили на чужой счёт, ели чужое мясо, пили чужое вино и грелись у чужого огня.

Дядя принимал их, разумеется. Принимал, потому что так полагалось: кровь, долг, приличия. Хотя, судя по обрывкам разговоров, в последние годы дядюшкино гостеприимство заметно поблёкло, комнаты уменьшились, а обеды поскромнели.

Ехать сюда было стыдно. Лиззи, скорее всего, не чувствовала этого так остро: для неё всё было привычным, почти естественным. А меня — женщину, привыкшую самой платить за квартиру, самой зарабатывать и ни у кого не брать ни копейки, — это мучило.

Но сейчас, глядя на фонтан, на колонны, на розовый сад, на каменного мальчика с рогом, я вдруг подумала: ну что ж. Не оскудеет.

А если честно, в имении Макгрегоров я устала есть овсянку на воде и перепелиные яйца.

Так что, пожалуй, переживу этот стыд.

— Пойдём, матушка, — сказала я, подхватив её под руку. — Нас ждут.

Мы неторопливо пошли по аллее. Гравий похрустывал под тонкими подошвами, матушка семенила рядом, привычно вцепившись в мою руку, а я смотрела по сторонам и впервые за два дня тряски чувствовала тихое удовольствие.

Розовый сад начинался справа от аллеи, за низкой кованой оградой, и тянулся, кажется, без конца. Ровные подстриженные кусты стояли рядами, вились по деревянным аркам и шпалерам и цвели так усердно, будто их об этом попросили лично.

Запах стоял такой плотный, что его, казалось, можно потрогать: сладкий, тёплый, с медовой горчинкой. Не парфюм, не освежитель воздуха из ванной, не ароматическая свечка за тысячу рублей с маркетплейса, а настоящий густой летний запах, от