Баба Нюра против каменного века - Женечка Тимошкина

Баба Нюра против каменного века

Глава 1

Полынь и клубника

В тот вечер я мыла посуду, и руки по локоть стояли в тёплой воде, и пахли они почему-то полынью и клубникой. Так в детстве пахли мамины руки, когда она возвращалась с поля и обнимала меня, не успев обмыться у колодца. Откуда взяться полыни в московской квартире на восьмом этаже, я не знала. Но запах был, тонкий и упрямый, и я стояла над раковиной и улыбалась пустой кухне, будто мне снова шесть лет и за окном не город, а июльский луг.

Кот мой, Тимофей, сидел на табурете и наблюдал за мной с тем терпеливым презрением, на какое способны одни только очень старые коты. Облезлый, с единственным торчащим клыком, с надорванным в давней драке ухом. Мы с ним были под стать друг другу: оба на исходе, оба никому не нужные, оба упрямые сверх всякой меры.

— Что смотришь, — сказала я ему. — Домою и налью молока. Последнее тебе отдаю, имей совесть.

Совести у Тимофея не водилось отродясь. Он зевнул и отвернулся к окну, за которым гасли синие московские сумерки.

Я вытерла руки о фартук. Красивыми они не были никогда: жилистые, с узлами вен, с кожей, похожей на старую бересту. Зато умели почти всё, что бывает нужно живому человеку. Затопить печь, поставить тесто, спеленать младенца так, чтобы он и не пикнул, выкопать из мёрзлой земли последнюю картофелину и из неё же собрать ужин на два десятка ртов. Голодным мои руки не оставляли никого. Кроме, разве что, меня самой.

Войну я встретила маленькой девочкой и помню её до сих пор не головой, а телом: как тянет под ложечкой от пустоты, как пахнет гарью забитый людьми эшелон, как студёно спать втроём на нарах под одной шинелью. Родителей моих война прибрала в первый же год, а как именно, память милосердно от меня спрятала. Прибило меня к поезду с эвакуированными детьми, а тот поезд привёз к детдому под Калугой: длинный коридор, навсегда пропахший хлоркой и пшённой кашей, и тётю Глашу, что гладила нас по стриженым головам жёсткой, как наждак, ладонью и повторяла одно: ничего, девки, прорвёмся.

Геройств особых за мной не числится, медалей мне не вешали. И всё же кое-что я в те годы сделала, чем по сей день тихо горжусь. В сорок третьем, когда нас бомбили на станции, я, сама ещё от земли невысоко, вынесла из горящего вагона двоих малышей, по одному, и не разжала их ладошек, пока не скатилась с ними в придорожную канаву. А после мы, детдомовские, ходили помогать в госпиталь: я скатывала бинты, читала вслух письма тем, у кого не осталось рук, и держала за руку умирающих, чтобы они уходили не в одиночестве. Мне было десять. С той поры я знаю про голод и про смерть больше, чем иной успевает узнать до седых волос. И это знание потом не раз меня выручало, и не только меня.

Мы прорвались. Те, кто выжил.

Из детдома я так и не ушла по-настоящему. Выросла, выучилась на воспитателя и вернулась к таким же стриженым затылкам и сбитым коленкам. Чужих детей через мои руки прошло за шестьдесят лет столько, что и не сосчитать. Я их мыла, кормила, лечила, выхаживала после кори и после материнского предательства, провожала во взрослую жизнь и принимала обратно, когда жизнь оборачивалась к ним спиной. Меня звали мамой. Кто в шутку, кто по малолетству, не разобравшись, а кто и всерьёз. Танюшка, которую я подняла с трёх лет, на выпускном обняла меня и сказала тихо: мама, я тебя не забуду. И не забыла. До сих пор шлёт открытки из Воронежа к каждому празднику, аккуратным круглым почерком.

Своих детей мне Бог не дал. Я по этому поводу не выплакала ни единой слезы, некогда было, да и незачем. Это уже теперь, на склоне, когда все мои выросли и разлетелись кто куда, случается сесть вечером в кресло и почувствовать, как в груди стоит пустая, нетопленая комната. Открытку к такой пустоте не приложишь, и молоком её не зальёшь.

Спать я в последние годы стала дурно. Лежишь в темноте, а сон не идёт, и мысли ходят по кругу, как лошадь на привязи. Тогда я приноровилась смотреть в телефоне те самые ролики, которым научила меня внучка одной из моих девочек. Удивительное дело этот интернет. Чего только не показывают добрые люди: как слепить горшок из глины и обжечь его в простой печи, как сварить мыло из золы и сала, как скатать свечу, как поднять тесто на хмелю, как высушить травы, чтобы те не растеряли силу. Я смотрела, и руки начинали зудеть от желания повторить. Однажды и впрямь сварила мыло, провоняла всю квартиру щёлоком так, что Тимофей запросился за дверь. Но мыло вышло своё, настоящее. Глупость, конечно. А приятно.

Спина моя к девяноста годам так и не согнулась. В поликлинике дивились: как же вы, Анна Петровна, держитесь столь прямо в ваши лета. А я попросту не умею иначе. Тётя Глаша выправила нас раз и навсегда: смотри прямо, спину держи, не твоя вина, что осталась одна на свете. Я и держала. И в глаза людям смотрела прямо, не отводя, потому что за шестьдесят лет усвоила накрепко: отведёшь взгляд хоть раз, и дети перестанут верить, а взрослые сядут на шею.

В тот вечер я домыла посуду, налила коту молока в щербатое блюдце и опустилась в кресло передохнуть минуту. Полынью и клубникой пахло уже так густо, что хотелось закрыть глаза и слушать это давно ушедшее лето. Я успела подумать вяло, что надо бы пристроить Тимофея в добрые руки, мало ли что, скажу завтра соседке Зине. Подумала и прикрыла глаза. На одну минуту.

В груди тихо разлилось тепло. Не было ни боли, ни страха, одно лишь это тепло, тяжёлое и доброе, будто кто-то укрыл меня нагретым на печи одеялом. Тимофей вспрыгнул мне на колени, потоптался и улёгся, а я положила ладонь на его драную спину, чтобы он чувствовал: я рядом, я никуда не делась. Так, должно быть, и уходят те, кому повезло. Без грома, без оркестра. Сидела старуха, гладила кота, и нет старухи.

Темнота, в которую я опустилась, не пугала. Она была тихой