Эксклюзивные права на тело - Саша Кей

— Спокойно, Эмма, — мерзко склабится Антон Владимирович, — будешь послушной, и мы обойдёмся без рукоприкладства. А если договоримся до устраивающих меня результатов, уйдёшь живой.

Мне приходится подчиниться и последовать за рукой, толкающей меня на кухню.

Опустившись на табуретку, я едва слышным голосом переспрашиваю:

— Чего вы от меня хотите?

— Не надо строить из себя дурочку, — голос Антона Владимировича набирает жёсткость. — Архив. Отдай его. Зинин сейчас вертится ужом, чтобы спасти свою шкуру. За то, что он вообще хранил такое, Петруша получит, но он редкое ссыкло и вряд ли бы решился слить. Так что я склонен ему поверить, что это твоих рук дело.

— У меня ничего нет, — еле слышно выдавливаю я. — Это утечка с Зининского компа.

— То есть, ты не отрицаешь, что архив всё-таки есть… — щурится на меня Антон Владимирович.

Пожимаю плечами и обхватываю себя руками. Кажется, меня начинает знобить.

— А смысл вступаться за Зинина. Это он всё заварил, я к этому отношения не имею. Он мне не настолько доверяет, чтобы делиться чем-то подобным.

— Не делился, но ты знала… — прессует начбез.

— И что? Что я могла поделать? — уже шёпотом огрызаюсь я.

Это не от храбрости. Нервы сдают, потому что я вижу, как парень, который пришёл с нами на кухню, берёт оставленный мной на виду нож. Я им вчера подрезала розы, и мне совсем не нравится то, с каким преувеличенным интересом его разглядывают.

Телефон опять заливается, зря я его с беззвучки сняла.

— Эмма, ты не выглядишь достаточно умной, чтобы провернуть всё одной. Но, я надеюсь, в твоей голове хватит мозгов, чтобы понять, что лучше всё отдать? Правда же?

— Нет у меня ничего, можете всё обыскать!

— Что-то мне подсказывает, что даже такой неопытный шантажист, как ты вряд ли станет держать компромат дома, — криво усмехается Антон Владимирович. — Значит, по-хорошему ты не хочешь… Ай-яй-яй. А ведь всё так просто. Где архив и кто тебя надоумил?

Он рявкает и впивается стальными пальцами мне в плечо. Я сла́бо пищу и сжимаюсь от боли.

— И кто же это тебе названивает? Может, подельник? А ну, ответь!

Амбал протягивает мне мой мобильник, и я, увидев, что мне звонит тот самый номер, который я недавно набирала сама, мотаю головой. Кто мне поверит, что я к Корельскому не имею никакого отношения.

— Ну-ка быстро! — дёргают за волосы так, что слёзы брызгают мгновенно.

— Алло, — шиплю я в трубку.

— Твою мать, Эмма! Что непонятного в словах «никому не открывай дверь»?

Я ничего не могу ему ответить, только шмыгаю носом. Эмоциональный накал дошёл до такой степени, что голос опять ушёл.

— Дай трубку главному, — рявкает злой как тысяча чертей Корельский.

Я дрожащей рукой протягиваю телефон поднявшему брови Антону Владимировичу.

Мне неслышно, что говорит ему Корельский, и начбез ему тоже ничего не отвечает.

Но мне на миг кажется, что кто-то пытается открыть мою входную дверь снаружи. Звук такой говорящий, будто ключ в замочную скважину вставляют.

Всё ещё держащий трубку у уха, Антон Владимирович оборачивается к коридору как раз тогда, когда раздаётся шум, словно кто-то кулём рухнул на пол.

Я вовсе глаза смотрю на выглянувшего из прихожей того самого парня, что пялился на мои окна.

Антон Владимирович поджимает губы.

— Я понял.

И сбрасывает вызов.

Он смотрит на меня, будто у меня выросла вторая голова.

— А ты не так проста, Эмма Станиславовна, да? Сейчас я уйду, но мы не закончили. Оглядывайся. Не я один приду по твою душу.

Начбез делает знак громиле, и они выходят из кухни. Я сижу, замерев на табуретке и всё ещё не веря, что цела. Слышу возню. Если я правильно понимаю происходящее, забирают того второго, кто оставался у двери. Господи, я не хочу знать: его просто отключили, или у меня в прихожей труп…

Когда бо́льшая часть незваных гостей меня покидает, следивший зовёт меня:

— Дверь закройте, Эмма Станиславовна.

На подгибающихся ногах иду за ним и запираюсь. На все замки, даже те, которыми никогда не пользовалась.

Тихо.

Как тихо.

И вздрагиваю.

Опять телефон.

И опять Корельский.

— Ты такая дерзкая? Что-то я не замечал за тобой. Сиди дома, Эмма, — отчитывает меня он.

Наорал и трубку бросил.

Ну и, собственно, я всё равно говорить пока не могу.

Сиди дома. Не открывай дверь.

Да меня трясёт.

Можно подумать, дверь нельзя сломать. Были бы желание и монтировка. Я ж не ставила себе суперпуленепробиваемую.

И Антон Владимирович прав. Не только его хозяин сейчас имеет зуб на Зинина. И Пётр Евгеньевич слово держит. Сказал — утащу за собой — и выполняет.

Кого ещё мне ждать? Бежать мне сейчас некуда. Это просто смешно.

Я судорожно переодеваюсь в джинсы и футболку. В халате на голое тело я чувствовала себя совершенно беззащитно.

Да у меня вообще ничего для защиты нет.

Подняться на девятый этаж, взять в долг у Ленки перцовый баллончик?

Я открываю дверь, чтобы метнуться, и меня останавливает знакомый голос.

Очень злой.

— Ты меня разочаровываешь, Эмма.

Глава 11

А этому что здесь нужно?

Глядя на суровое лицо, я испытываю детское желание закрыть дверь перед самым носом Корельского. И из-за явно грядущей взбучки, и просто потому, что я не хочу его видеть. Но пока я прикидываю, чем аукнется мне подобный демарш, сделать уже ничего нельзя.

Оставив охранника бдеть за лестницей, Корельский проходит внутрь, словно я его приглашала, и он здесь долгожданный гость.

Несомненно, в этот раз меня водворяют в квартиру значительно аккуратнее, нежели это сделали люди Антона Владимировича, и всё равно я бы предпочла, чтобы Корельский не приходил.

Тесня меня внутрь больши́м картонным пакетом, Ярослав так же, как и начбез, бегло оглядывает мою прихожую и со вздохом переводит взгляд на мою персону.

Меня злит то, что Корельскому явно не нравится, что он видит.

Подумайте, какая цаца!

Да, скорее всего, вся эта квартира меньше его гардеробной.

Ну, это я так думаю, у Карельского не была.

Так у меня и доходы другие. Куда уж нам до таких воротил?

Поджимаю губы. Мне нечего стыдиться. Квартира моя. Чистая, отремонтированная, и меня всё в ней устраивает. Не хватает ещё извиняться перед всякими мерзавцами за то, что я не миллиардерша.

Всё это высказываю Корельскому прямо в лицо, но лишь гневным взглядом. Голоса по-прежнему нет. До прихода Ярослава я думала, что уже через полчасика смогу разговаривать, когда успокоюсь.

Но он явился, и это