Прокаженная. Брак из жалости - Маргарита Абрамова

Слушать такие злые речи было больно.

Не думала, что наши отношения с женщиной закончатся на такой ноте.

Она ушла, оставляя после себя аромат горечи. Он пах ванилью и розами, любимыми духами мачехи.

— Простите… — вырвалось у меня, как только мы остались вновь одни. Я сама не знала, за что извиняюсь в первую очередь: за слова, брошенные в прошлом, или за свое нынешнее раздумье. Оно выглядело глупо и нерационально. Но так сложно принять происходящее до конца. Не верилось, что Минерва способна на такие гадости, женщина, которая была рядом столько лет.

Но помимо обиды, я чувствовала давящую, удушающую вину перед ней… Из-за меня отца не стало. Она сказала, что больше не злится, но я видела неподдельную боль в ее глазах, когда она говорила об этом…

Как простить такое человеку? Это не просто проступок, за который можно извиниться, это со мной до конца жизни. Эту боль не стереть и не выкинуть из сердца.

Все говорят нужно время…

В такие моменты самобичевания и жалости к себе мне хотелось сдаться. Ведь это нечестно. Я должна быть наказана, а просто продолжаю жить дальше. Несчастный случай… Но если бы я тогда не сбежала, все было иначе.

Все мы совершаем ошибки. Но мою не исправить.

— Право слово, не надо извинений, — Фредерик сел в свое кресло, закидывая нога на ногу, сцепляю кисти рук на столе, — Я не бронзовая статуя, чтобы нравиться всем и каждому, — щеки покраснели, все равно стыдно за свои прошлые высказывания, — Так вы согласны?

— Да, — кивнула, прикусывая губу до боли, стараясь подавить дрожь в голосе, — Если вы сами не передумали после всего услышанного.

— Разочароваться можно только в близком человеке. А мы с вами таковыми не являлись. Но раз вы принимаете мое предложение, то с этого дня буду просить от вас быть со мной предельно честной.

Кивнула, принимая его условия.

— Предать может только тот, кого подпустил близко.

Мужчина был абсолютно прав. Самые близкие причиняют боль сильнее прочих. Мои мысли сразу же обратились к Генри. К его улыбке, к его обещаниям… Не думать о нем. Только не сейчас.

— Если хотите что-то спросить, спрашивайте, — его голос вернул меня в реальность.

— Нет, — совесть и какое-то смутное чувство такта не позволяли задать прямые вопросы о его финансовом благосостоянии. Да и в глубине души я понимала, что это уже не имело никакого значения. Мой выбор был сделан.

— Тогда завтра утром придет мой поверенный. Мы все детально обсудим и скрепим договор подписями.

— Хорошо.

— Доброй ночи, — я развернула коляску и направилась к выходу, чувствуя страшную усталость, навалившуюся на меня после этой эмоциональной бури.

— Доброй, — он проговорил устало, почти машинально. Я обернулась на пороге и заметила, как его рука тянется к хрустальному бокалу.

— Скажите… — Соглашение о помолвке… Оно настоящее? — я все же хотела знать правду, касавшуюся моего отца и меня самой.

Он замедлил движение, его пальцы замерли на стекле. Он посмотрел на меня прямо, без утайки.

— Нет. Это фальшивка…

— Хорошо, — повторилась, принимая его честность.

— Минерве не удастся это доказать, так как подпись настоящая. У меня имелся пустой бланк с его подписью. Я не успел его использовать в тот день… Но нам все же лучше поторопиться и как можно скорее заключить союз.

ГЛАВА 8

АЛЕКСАНДРА

Долго не могла сомкнуть глаз. После таких событий-то.

Неужели это правда, и я приняла предложение Фредерика Демси и вскорости стану его супругой?!

Александра Демси. Ни за что бы ни подумала, что придется примерить эту фамилию.

Я лежала и смотрела в потолок, в голове крутились слова мачехи о том, что он ужасный человек. Хотелось выглядеть храброй, но, по правде, страшно отдаваться во власть мужчины. Старалась верить в лучшее, ведь у нас фиктивный брак. Фредерик — друг отца, и не сделает мне ничего плохого. Но ведь и Минерва когда-то была почти матерью...

Мы будем жить каждый своей жизнью, не вмешиваясь в дела друг друга. По крайней мере, я на это надеялась.

Я перебралась в инвалидную коляску, которая стояла у кровати, как вечное напоминание о моей новой, урезанной реальности, и подкатила ее к окну. За стеклом бушевало море, его темные воды сливались с ночным небом, и лишь белые гребешки пены выхватывались из мрака при свете луны. Этот вид одновременно пугал и завораживал.

— У вас все в порядке? Я услышала шум и пришла проверить, — в дверь осторожно заглянула Марта. Ее доброе, морщинистое лицо выражало искреннее беспокойство.

— Все хорошо. Просто не спится, — пожаловалась ей на бессонницу, — Слишком много всего произошло за день.

— Я принесу теплого молока с медом, — предложила она сразу же, — Отлично успокаивает нервы.

— Не стоит утруждаться. Уже поздно, — попыталась отказаться, не желая быть обузой.

— Мне не сложно, — она махнула рукой, уже разворачиваясь к выходу, — Я уже сама мучаюсь без сна, теперь мне хватает трех-четырех часов. С возрастом привыкаешь. Да и не так часто в этом доме гостят.

Она ушла, а я осталась сидеть в тишине, прислушиваясь к скрипу половиц под ее удаляющимися шагами и далекому рокоту прибоя.

Теплое молоко с медом действительно немного успокоило перегруженные нервы. Я поставила пустую кружку на прикроватный столик и снова устроилась в постели, пытаясь прогнать навязчивые мысли. Комната тонула в полумраке, освещенная лишь лунным светом из окна, который отбрасывал на пол причудливые узоры.

Я уже начала дремать, когда услышала едва заметный скрип половицы у двери. Дверь приоткрылась бесшумно, и в щель проскользнула маленькая тень. Виктория.

Она замерла на мгновение, прислушиваясь к моему дыханию. Потом на цыпочках подкралась к туалетному столику. В ее руке что-то блеснуло, очень похожее на ножницы.

Я прикрыла глаза, притворяясь спящей, но следила за ней через ресницы. Девочка с явным злым умыслом потянулась к одному из новых платьев, висевших на стуле — к нежно-розовому, шелковому.

— Не советую, — тихо сказала я, не двигаясь.

Виктория вздрогнула так, что чуть не выронила ножницы. Она резко обернулась, ее глаза в полумраке широко блестели, как у пойманного зверька.

— Я... я ничего, — она попыталась спрятать руку за спину.

— Собиралась «ничего» сделать с моим платьем? — я приподнялась на локте. — Разрезать?

Она надула губы, ее лицо стало колючим и закрытым.

— Оно все равно уродливое.

— Возможно, — я пожала плечами, — Но оно мое. И портить чужие вещи — очень подло и низко.

— Папа передумает на тебе жениться, если