Измена. Попаданка в законе 2 - Тереза Нильская

Рыжик под руками затихает. Чищу ладонями тело и волосы. Он что-то чирикает на своем языке, благодарит наверное. И я чувствую, как он трется лицом о мою ладонь.

Боже, я и так еле сдерживаю слёзы, а тут они прямо закапали. Держись Лара, в моём миру Лариса Антоновна, держись! Ты мать четверых детей, ждешь пятого, ты знаешь, как обращаться с детьми.

Снова и снова распутываю волосы, они очень необычные. Это целая грива спутанных и обломанных, всклокоченных игл, но они не жесткие, как кажутся, а мягкие, хотя и кажутся стекловидными. И идут не только по голове, но частично доходят до трети спины. И хотя половина игл сломана, но оставшиеся все равно делают причёску просто очень красивой.

Очищаю лицо, шею, маленькие ушки. Втаскиваю почти чистого ребенка на кровать, расстёгиваю ему одежду, снова чищу, стараюсь почистить на нем и грязные трусики. Как он в них ходит только, тут же явно давно ничего не стиралось. Потихоньку получается, ребенок очищается от всей этой грязной шелухи.

— Давай посмотрим, что у тебя болит, почему ты плакал?

Кладу этого пугливого ребятенка на спинку, открываю худенький живот, вожу ладонью по телу. Ощущение, что он не только недоедал, но и болеет. Видимо, очень плохое качество пищи вызвали сильные боли в животе. То, чем мучаются многие арестанты, а это вообще ребёнок.

Я помогаю, по крайней мере какое-то время ребенок болеть не будет.

Предлагаю ему воду и остатки кекса. Жадно и неумело ест, руками запихивает еду. Он что, и арестантские каши ел руками? Поэтому был весь в пище, что толком есть не мог?

— Да сколько же тебе лет? — рассуждаю вслух, но ответа мне нет. — Вот кажется мне, что тебе всего года четыре, и ты даже сам еще толком есть не умеешь, вон как перемазался весь, сколько каши с твоей одежды я сняла.

Говорю так по воспоминаниям о своих детях. Лиза моя долго нормально сама не ела, вся в каше вечно ходила после еды.

— Давай еще ножки, посмотрим, — веду ладонями дальше и дальше, ощупываю ножки и таз ребенка.

Что не так?

Что не так-то?

Меня осеняет, наконец-то. Как же я сразу не поняла то? Снова у меня слезы градом.

— Так ты не Рыжик, ты Руся, маленькая! Ты же девочка…

Глава 7. Классификация попаданства

Рыжик из группы трёх арестованных дикобразов оказался девочкой Русей.

Трогательной малышкой около четырех лет, с длинной гривой стекловидных русых волос и умненькими синими глазками. Не умеющей еще самостоятельно держать ложку для еды и смотреть за собой.

И это было ужасно.

Сам факт того, что в самой страшной тюрьме Вольтерры в качестве опасных врагов государства содержатся несовершеннолетние дети, был ужасен.

Ведь двое других, которых я назвала Крепыш и Черныш, тоже, несомненно, были дети, только постарше.

— Ты так легко их назвала, как щенят, по масти. А это ведь люди, просто другой расы. Дети, заблудившиеся в пространстве и мирах, — отчётливо слышала я свое сознание.

Что же делать, как все это донести и исправить?

Русю я, с печалью и сожалением, отправила в ее камеру по истечению данного мне времени. А подошедшему церберу конечно же сказала, что это маленький ребенок. Жалко было ее отпускать, да и она трогательно держалась за мою руку и поглядывала на меня снизу синими глазками. Не хотела Руся уходить от меня.

Она сразу стала красивым ребёнком, хорошо, что была в штанах. Пусть все считают, что мальчик. Что она — девочка, пока афишировать не стала, ну мало ли что у кого в тюрьме может быть на уме.

Тут же и маньяки, и насильники есть. Зачем привлекать внимание педофилов к маленькой девочке?

…Завтрак сегодня был поздний. Мне снова передали поднос с аккуратными судками и баночкой со свежей кровью, все было бережно собрано и даже укрыто полотенцем. Ура, у меня появилось полотенце.

Я понимала, что это передали Рочестер и Маркус. Кровь то ведь точно была его, и по запаху, и по вкусу, и по тому, как радовался наш сын.

— Так, я сказала «наш сын»? — прошелестело в сознании.

Я как-то даже смутилась от этой мысли. «Зарделась, как маков цвет», так говорила моя бабуля в деревне. Да, ну дела.

Любовью с драконом занималась Ларика, в страсти соединялись они, а беременной хожу я. И Алекс действительно наш сын. Мой, так как от Ларики теперь во мне только иногда приходят воспоминания, и Маркуса. И наш ребенок бы не выжил, и я с ним, если бы Маркус не прилетел, не дал свою кровь.

Наш сын. Наш сыночек. Мой и Маркуса. Маркуса и мой…

Все, опять я расчувствовалась. Даже забыла на время, что он за меня не заступился, допустил отправку своей истинной в тюрьму. Нет, не прощу.

Истинная, как же! Где же она, эта хваленая истинность? Плетью наказал, из замка меня выгнал, в беременность не поверил, в пути охрану не приставил и меня топили. И молчал, когла меня в тюрьму забрали. Всего-то полезного сделал, что прилетел наконец-то и кровью поит. А сам все время с этой рыжей.

При истиной с девками не обнимаются, и за собой на хвосте их не таскают. И уж тем более на них не женятся, двоеженец чертов!

С беременностями у меня всегда так было. Плаксивой становилась, эмоциональной, чуть что, сразу расплачусь.

Вот и с девочкой Русей так случилось. То же до слез ее жалко. Снова возвращаюсь мыслями к детям-дикабразикам. Я их так прозвала про себя.

Вот откуда они здесь появились? Как-то же они оказались в этом мире, одни и без родителей? И без языка, никто их не понимал, а они не понимают местный вольтерский язык. По сути у них общение с внешним миром идет на уровне жестов.

Но они же не глухонемые. У Руси вообще голосок хороший. Может быть даже и поет. С ними же заниматься надо, обучать, языку для начала научить. Может быть только тогда эта правда откроется, откуда они, эти иномиряне или даже инопланетяне. Они ведь, если и попаданцы в этот мир, то не в чужое тело, как я.

— Попаданцы бывают разные, — даже вслух это говорю, сама с собой уже в тюрьме разговариваю.

Так, а вот тут надо разделить, классифицировать эти понятия, включаю я свой аналитический ум. Чтобы что-то понять,