Голые души - Любовь Андреевна Левшинова

это край. Не сразу, не в этот же день – меня крыло отсутствием эмоций неделю от шока, но потом… Единственное, чего мне хотелось, – умереть. Я всегда считала самоубийц эгоистами, но тогда поняла их. Бывает боль, с которой не можешь жить. Боль, которую не волнуют последствия. Когда тебе плохо настолько, что даже плач близких по твоей смерти не трогает. Когда ненавидишь себя, как пленные в концлагерях ненавидели своих мучителей. Ненавидишь до глубины души, которая покоится в Марианской впадине. Ненавидишь отчаянно и ежесекундно, зная, скольким людям испортил жизнь.

Эмоции пропали с ее лица. Теплые карие радужки покрылись коркой льда.

Голос затих на последнем слове, Татум опустила голову на руки. Крис захлебывался чужим горем.

– Я живу с этим до сих пор. Временами пытаюсь убедить себя, что сделала все, что могла, чтобы искупить вину, но знаю: этого все равно недостаточно. Некоторые вещи не исправить, не склеить – человеческую жизнь например. – До сих пор ее это трогало. Всегда – оголенный нерв. – Можно залатать, перекрыть шрамы новыми воспоминаниями, но они все равно там будут. И, глядя на человека, ты будешь их видеть все равно. Даже если он теперь счастлив.

Крис видел в ее кофейных радужках негодование и скорбь. И что делать с этим – не знал. Не знал, что та грань, на которой постоянно балансировала Татум, смех и горчинка, которые притягивали к себе людей, имели совершенно иную сторону надлома.

– Не знаю, как живут остальные. Может, у них так же, как у меня, ежедневно болит каждая клетка сознания и тела из-за совершенных ошибок, может, они забыли обо всем – и правильно сделали. Но тогда…

Мышцы сердца болели: она говорила про покалеченную жизнь друга Криса и даже сейчас лгала… скрывала часть правды. О переживаниях говорила честно. Но это не искупало вины.

– Я могла бы сказать, что осознание своей разрушенной жизни, обломками которой придавило других, было худшим временем. Но это будет неправдой. Посеревшая, не такая четкая вина дребезжит во мне до сих пор. И худшее время – продолжается.

Крис умирал от ее вздохов. Он понимал Дрейк. Абсолютно – он это чувствовал до сих пор. Люк стоял у него на быстром наборе даже в новом телефоне. Но Крис ему так и не позвонил.

– Потом я неделю лежала пластом на кровати. Не ела, даже почти не пила. Сознанием я была далеко – в прошедших годах: перелопачивала в воспоминаниях каждое действие, пыталась умереть от передоза виной. Но потом поняла, что сделаю еще хуже. Поняла, что близкие не заслужили такого конца. Я – да. Но не они.

Дрейк покачала головой. Не прошло. Время ничего не залечило. Поплевало на палец и перевернуло страницу. А почерк остался старым.

– Хотела бы я сказать, что взяла себя в руки и все исправила, но я не взяла. Не было сил. И я наказала себя главным страхом: рассказала о зависимости родителям. Меня настолько уже не было «здесь», что последствий я не боялась. Самым кошмарным было видеть тотальное разочарование в их глазах. Горький плач мамы, скупые ужимки отца. Папа мне тогда пощечину отвесил, мама бросилась в истерике выдирать волосы: чтобы купить вещества, я продала много всего. Ничего не было, насилием это нельзя считать, потому что я заслужила. И заслужила гораздо больше, чем два пинка в грудь и пощечину. Они имели право закидать меня камнями. Я бы им не мешала. – Тат криво улыбнулась. Это было бы честно. – Они спасли меня. В прямом смысле. Заперли на месяц в квартире, не выпуская никуда одну, затем – в загородном доме на лето. Пока я была на даче, они переехали. Вернулась я уже в новый дом. Связи со всеми оборвала неожиданно. Даже те, кто ни о чем не знал, больше не могли меня найти. Я начинала заново.

Она вздохнула. Скорбь по утраченным шансам испарялась с кончика языка – ничего нельзя было изменить. Дрейк это знала.

– Мама с папой пожертвовали для меня всем. Сестра тоже. Ника перевелась в другую школу, родители уволились из риэлторской фирмы и открыли свою. Я сломала им жизни, а они мне помогли. Я никогда себя не прощу. И всегда буду им благодарна. Только поэтому знаю, что в жизни бывает свет. Не внутри меня, но хотя бы рядом. – Тат коротко улыбнулась. – В общем… – Дрейк поправила волосы, встряхнула головой, отбросила наваждение воспоминаний. – Больше на мумию я ходить не смотрела. Не потому, что тот случай, – она нервно сглотнула, – разбил мне сердце, нет. Только надколол. Остальное я раскрошила сама.

Крис осторожно взял Дрейк за руку, чуть сжал ладонь. Она не сопротивлялась. Но и не отвечала. Отчаяния в ее глазах, жестах, образе – мегатонны. Крис хотел бы обнять ее, впитать ее боль, только не мог.

– Чего ты сейчас хочешь? – через минуту тихо поинтересовался он, готовый помочь чем угодно: разбить здесь все витрины, напиться, прыгнуть в Неву.

Но Дрейк обернулась на парня, мазнула пустым взглядом по его лицу, поджала губы и бесцветно выдохнула:

– Знаешь, Крис… я уже ничего не хочу.

Встала и вышла из зала.

Вертинский смотрел вслед ее тонкой фигурке, за которой шлейфом волочилось горе, и молчал. Но знал, что делать. Не умом, не сердцем, но чем-то в груди почувствовал, что сейчас нужно Дрейк.

Поймал ее на каменной дорожке у музея, аккуратно взял под руку, повел за собой к машине. Кинул короткое «поехали» в ответ на ее нечитаемый взгляд и завел мотор.

Татум молча смотрела в окно, излучая тихую грусть. Не строила из себя несчастную, не ждала утешений, действительно – ничего не хотела. Он сам попросился в царство ее скорби, Тат разрешила присутствовать. Больше она ничего ему не была должна.

Дорога в тепличном молчании пролетела быстро. Крис припарковался у своего дома, кивнул Тат на выход. Она только пожала плечами, без интереса следуя за парнем.

Вертинский снова схватил ее за ладонь и повел за собой, будто боялся, что Дрейк сбежит. Она ведь всегда так делала – исчезала, оставляя после себя желание встретить ее снова.

Крис, очевидно, был счастливчиком. Стремление приковать ее к себе цепью и никуда не отпускать, как в поместье, вновь разлилось в груди, но Крис мотнул головой, отгоняя навязчивые мысли: он не хотел действовать из эгоистичных побуждений.

Они поднялись на второй этаж, остановились у кровати Вертинского. Тат не реагировала – наблюдала. Крис достал из шкафа спортивные штаны и футболку, отдал в руки Дрейк. Посмотрел в глаза девчонки, убедился, что она слушает.

– Переодевайся и ложись. Я принесу еды.

Холодильник опустел быстро: Крис выгреб его подчистую, соорудил на скорую руку бутерброды, налил сок, взял овощи, фрукты, вяленое мясо. Застал переодетую Дрейк под одеялом, смотрящую в потолок. Сглотнул горечь в горле, поставил поднос на кровать, кивнул Татум.

Она подняла на него подозрительный, растерянный взгляд, и Крису стало тошно от самого себя.

Дрейк смотрела на него с удивлением, поскольку не верила, что все это – просто так. С растерянностью, потому что если придется платить сексом, то она лучше свалит прямо сейчас. А такие взгляды не рождаются в зрачках просто так – только после планомерного использования человека. Он так не делал, но, если так показалось хоть на долю