Безумная Ведьма - Элизабет Кэйтр

открытия дверей лифта. Ему было важно присутствовать на осмотре Эсфирь, чтобы ничто не посмело ускользнуть от него – каждая её реакция, шрам, разговоры, накатывающие приступы – всё это нужно видеть.

— А он здесь зачем? — резкий голос девушки буквально рушит внутри черепной коробки воздушные замки размышлений.

Гидеон небрежно поправляет халат, как бы намекая, что вообще-то он вроде как врач, и вроде как – её, а затем плотно закрывает за собой дверь кабинета Себастьяна.

— Ну, вряд ли я психически болен, да и посещать тебя, наверняка, не самое приятное занятие. Так что, просто подумай, зачем я здесь, — хмыкает Гидеон, приваливаясь спиной к двери.

Себастьян ошарашенно пялится на коллегу, кажется, и вовсе растерявшись. За всё время, пока рыжеволосую сопровождали из палаты до кабинета – она не обронила ни слова, лишь смотрела безжизненными глазами чётко перед собой. Не пикнула, когда её усадили на стул в грубой форме, не поблагодарила, когда Себастьян вступился и отчитал медперсонал. Но стоило двери открыться, она даже, не обернувшись, выстрелила фразой на поражение.

«И в правду что ли ведьма?» — думает психотерапевт, но, когда Гидеон подхватывает перестрелку своей пулеметной очередью, Себастьян и вовсе теряет способность мыслить. Просто таращится на Гидеона, как на чёрное солнце среди белого дня.

Сам же Гидеон скрещивает руки на груди. Он никогда не хамил пациентам, как бы те себя не вели. Персоналу, врачам, начальству, людям – да, даже так, так часто, что его общество становилось невыносимым. Но пациентам... Он вообще не планировал отвечать на её вопрос. Артикуляция сработала будто бы на одной мышечной памяти.

— Доктор Тейт, присаживайтесь и ведите себя тихо. Не мешайте производить осмотр, — Себастьян отмирает, но готов замереть снова, увидев, какой эмоциональный огонь разгорелся и погас в глазах пациентки. — Эсфирь, как твои дела? Есть ли жалобы на общее физическое состояние? Приступы повторялись?

В ответ она лишь утыкается взглядом в подоконник.

Гидеон молча усаживается на диванчик, удивляясь, почему Себастьян решил провести осмотр в кабинете, а не смотровой. Он чуть покачивает головой. Повторное освидетельствование при помощи другого врача очень волновало заведующего клиникой – доктора Валентина Штайнера. И когда последний не раскатывал по конференциям в другие страны, то с небывалым удовольствием контролировал процесс лично, не допуская закреплённых лечащих врачей к повторному осмотру. Мнение первого врача никак не должно было влиять на второго. Таким образом, Штайнер выявлял лжецов и подкупленных ими врачей с одной целью – посадить виновного за решётку, а не принять на «курорт» с диагнозом «биполярное расстройство».

Гидеону всегда удавалось проникнуть на повторные освидетельствования, зачастую нелегально, благодаря общению с Себастьяном Морганом и вишнёвым сигаретам. Правда, обычно, ему приходилось тенью существовать в смотровых и прятаться за ширмами, очень редко он смотрел на всё вот так – с первого ряда, да ещё и на мягком диване.

Когда Себастьян задумчиво хмыкает – Гидеону хочется закурить. Неужели он мог ошибиться? Да, нет же, бред! Точно знает, что бред, сам успокаивал приступ, но... даже актёр способен натурально сыграть смерть лишь понаблюдав за умирающим, с какой вероятностью...

Мысли Гидеона сбиваются, когда больничная рубашка девушки падает на пол, оставляя её практически голой. Яркие кучерявые волосы достигают поясницы, и врачу кажется, что он видит Мериду[1] из мультфильма.

Себастьян, наверняка, попросил лишь расстегнуться, чтобы послушать лёгкие и сердце. Стандартная проверка между нестандартными вопросами, которыми он осыпал девушку. Но тут замер даже Морган.

— Гидеон, подойди, пожалуйста, — ошарашенный голос психотерапевта заставляет психиатра сглотнуть.

И чего он так перепугался, как интерн на первом осмотре?

Гидеон поднимается с диванчика, чувствуя, как свинцовая тяжесть наливается в икрах. Он всего лишь врач. Бесполое существо, но в чём проблема? Что с ним не так? Почему тело реагирует так странно? Наверное, нужно зайти и проверить давление, перепады погодных условий никогда не сулили Гидеону ничего хорошего, особенно в последнее время.

Яркий взгляд тупо замирает на угольно-чёрных завитушках под грудью девушки.

Но, что ужаснее, множество шрамов разной длины изрезали грудину, будто её когда-то уронили, как фарфоровую вазу, а та в свою очередь раскололась на мириады осколков. И, видимо, тот, кто уронил – так сильно любил свой фарфор, что решился собрать воедино и склеить. И, хотя клей оказался достаточно сильным, от оставшихся сколов и трещин избавиться не удалось.

Почему-то странное желание, осевшее на подкорках мозга, напевает вырубить Себастьяна ко всем чертям, лишь бы тот не разглядывал с таким ужасом и сочувствием ту, которая принадлежит не ему.

Гидеон поднимает глаза, встречаясь с расфокусированными разноцветными радужками. Ей всё равно. До мурашек безразлично.

— Можешь не переживать, диагноз подтвердится. Это твой случай, — тихо проговаривает Себастьян. Он приседает на корточки, чтобы поднять рубашку.

Гидеон коротко кивает, выкладывает пачку сигарет на стол, а затем выходит, ни разу не обернувшись. Лишь бы не сойти с ума от накатившей головной боли и безумно ледяных разноцветных глаз.

— Он не всегда такой странный, — недовольно поджимает губы Себастьян, сжимая в пальцах её рубашку. — Нужно одеться, ты замёрзнешь.

— Кому нужно? — она вдруг поднимает на него глаза.

Себастьяна пробивает ударной волной от стоп до макушки. Странное тепло разливается в области солнечного сплетения.

— Смерть от переохлаждения – не очень приятная забава, — он шмыгает носом, не разрывая зрительный контакт.

Врач, как умалишённый, пытается найти проблеск адекватности в глазах. Очередная проверка для неё: ответит отрицательно – можно выдохнуть, а Гидеон получит хотя бы одну положительную метку в её впечатляющий диагноз.

— Смерть в целом – не слишком приятна. Может, поэтому она так притягательна.

— Ты часто думаешь о смерти?

— В данный момент.

— И что же, если не секрет?

— Что смерть от переохлаждения – действительно не приятная штука, — Эсфирь косится на больничную рубашку в руках врача.

Себастьян усмехается, а затем накидывает ткань на плечи, наблюдая за тем, как рыжая недовольно кривит губы. Она слишком быстро и резко одевается, но застегнуть рубашку не выходит – по пальцам бьёт дрожь, пуговицы не попадают в петли.

Себастьян присаживается на карточки, едва протягивая руки. Она впивается в них пустым взглядом.

— Я хочу лишь помочь тебе, — медленно проговаривает врач, замирая.

— Себе помоги, — очередная вспышка ярости из-за трясущихся пальцев, и руки безвольно падают на колени.

Беспомощная. Поломанная. Отправленная в утиль. Неизвестно кем, неизвестно когда, непонятно даже, кто она, насколько правдива реальность её существования и