Багряный рассвет - Элеонора Гильм

Давали с младшим братцем зарок: о том, что случилось той зимой, не вспоминать, не вытаскивать поганое на свет Божий. Затянуть серым дымом, чтоб никто не разглядел.

А вопросы любопытного Егорки тот дым рассеяли…

Тогда случилась такая же непогодь, исступленная, звериная. Застряли они на полпути к Туруханску, в зимовье промысловиков, что возведено было давно, поди, еще до похода Ермака. Так низки и закопчены были стены; деревянные плахи словно впитали страх всех, кто оставался здесь ночевать и дневать.

Петр тогда решил: надобно пережидать. Поярится вьюга-злодейка да утихомирится.

Во время перехода с ним стряслась безделица: рубил вместе с Ромахой еловые ветви, да младший братец оказался под рукой. Чтобы не рассечь ему лоб, топорик увел в другую сторону – да себе по ноге. Порты из лосиной кожи, высокие меховые сапоги смягчили удар, все ж острое лезвие порезало одежку и рассекло кожу.

Так они и застряли в зимовье – Петр Страхолюд, его младший братец Ромаха, робкий перекрещен Волешка и еще дюжина казаков, кто из Верхотурья, кто из Березова. Разношерстная ватага, как это обычно и бывало.

Вьюга выла неделю почти без перерыва, насмехалась над казаками. Запасов с собою было на три денька. Сначала подъели сухари, причем кто-то ночью вытряс все – и от матерщинного крика тряслось зимовье. Потом закончились мука и сушенина – их разводили с водицей и пекли на очаге лепешки.

Петру от ничтожной царапины становилось все хуже. Являлся дед, отчего-то с саблей в руках. Он разрубал дым, стоявший в зимовье, и глядел на внука, словно тот мог решить нерешаемое. Потом пришла женка. Она сидела рядом в белой рубахе, напевала тихонько про рябину и красногрудых птах, а когда Петр пытался поймать ее за руку, растворялась, будто сотканная из метели и снега.

Когда метель поутихла, казаки решили идти глядеть, что там, за зимовьем. Притащили валежника, добыли олениху – и, снявши шкуру, разорвали ее тут же, полусырую. Ходили вновь и вновь, истратили последний порох в пищалях. Из съедобного добыли лишь двух глухарок и тощую лису – мясо ее было горьким, несъедобным, но похлебка все ж лучше, чем ничего. Окрестный лес оказался мертвым: ни мерзлых ягод, ни птицы. Словно нарочно хозяин местных угодий издевался, насылал на них мороз и голод.

Самоеды, видно, откочевали на север – казаки нашли только зарубки на деревьях и следы покинутого поселения.

Один из березовских казаков сказал: надобно пробираться к людям. С ним согласились двое – и однажды утром ушли, посулив послать подмогу. Но оставшиеся верили в то слабо.

Волешка и Ромаха, самые молодые, каждое утро ходили за снедью, да приносили все меньше.

День не ели ничего, окромя теплой водицы с размоченной корой, второй, третий… Верхотурский казак по прозванию Псиный Хвост сказал поганое:

– Так мы, братцы, все помрем. Слыхал я о таком…

И далее поведал всем – полуживому Петру, что себя не помнил от горячки, испуганным Волешке и Ромахе, своим верхотурским товарищам, что надобно тянуть жребий. Кому достанется короткая щепка, тот и должен отдать плоть свою остальным.

* * *

– Так и сказал он. Тянуть жребии.

Петр моргнул и понял, что он сказывает вслух. Горячка, в коей был там, в зимовье под Туруханском, обратилась в туманный бред здесь, в затерянном острожке возле Тобольска. Словно три года, разделявшие тот снежный плен и этот, истончились и обратились в прах. Оставили Петра Страхолюда без защиты и покоя – будто голого да посреди его людей, жаждущих узнать правду.

– Сам приготовил те щепки, в колпак свой положил. – Язык говорил сам собою, не подчиняясь Петру.

Казаки все до единого проснулись. Подошли поближе, будто иначе могли обронить какое-то из его медленных слов.

Волешка – с лицом, полным печали.

У остальных намешано и любопытства, и страха.

Даже Егорка Свиное Рыло смотрит серьезно, без ехидства. И он чует, щучий выкормыш, что всякого может такое настигнуть посреди лютой Сибири. Матушка она, да с норовом.

– Стали тянуть. Всякий по очереди. Тянет Псиный Хвост – длинная. Я тяну – длинная. Волешка, двое верхотурских… А стал Ромаха тянуть – короткая.

– Короткая? Чего молчишь-то? – не дождался Егорка.

Петр замер, как сказывать дальше, не знал. Да и отчего затеял такое, и сам не знал. Не иначе от голода.

– Ромаха-то жив-здоров вродь остался. И ты жив. Кого ели?

Все казаки замерли. Отчего-то сейчас им, засыпанным снегом в малом острожце на берегу Иртыша, было важно, кого же поели голодные казаки.

– Того, Псиного, – неожиданно сказал Волешка, тихонько, да все услыхали.

– И Страхолюд ел?

– Нет, он молился. Вот вам крест, он не ел…

И больше в тот день никто толком не говорил. Выгребали крошки из мешка с сухарями, окропляли губы водицей, просили Николая Угодника о заступничестве.

И косились на Волешку. Он знал вкус человечьего мяса.

* * *

Сусанна была сама не своя. Даже дитя, что сидело в утробе, и то чуяло ее худое состояние, плясало утром и вечером.

Богдашка ходил от избы к избе, повторял, что дядек без подмоги не оставит. Его надоумили идти к Оксентию Шило. Полуглухой старик вместе с Ермаком пришел в эти земли, стал атаманом, стяжал славу, теперь жил при дворе дочери и был старостой Казачьей слободы.

Старик слушал, повторял: «Чего-сь?» Когда Богдашка трижды прокричал свою просьбу, Оксентий сказал, надобно переждать вьюгу, а потом отправить людишек к зимовью.

– Как ждать-то! – вопила Домна, а дочка на ее руках заходилась истошным криком. – Мы так вдовицами останемся. Ежели Шилу отморозило все по самый… – без стеснения сказала она, – да и голову в придачу, мы-то чего страдать должны.

Вьюга прошлой ночью утихла, небо вызвездило, словно ничего худого и не было. В избе Сусанны с самого утра собрались все – Домна с дочкой на руках, Богдашка и его ретивые друзья – от каравая они ничего не оставили. В полдень нежданно пришел Яким. Молодой татарин был бледным, глаза еще блестели от лихорадки.

– Подвел Петра. Как теперь? – вздыхал он, вытирал пот со лба и казался таким измученным, что Домна подошла, хлопнула его по плечу и молвила:

– Все обойдется!

– Богдан, милый, ты уж сходи с ним, – тихонько шептала Сусанна. – На душе неспокойно.

– Я своих в беде не оставлю, – ответил Богдан.

* * *

– Живы тут, здоровы?

От этого крика все запертые в зимовье воспрянули. Афоня засвистел