Багряный рассвет - Элеонора Гильм

* * *

– Ма-а-амушка!

Дочка говорила сладко, так, что сердце Сусанны тут же заходилось нежностью. Только того она старалась не показывать – вырастет Полюшка баловницей, себе да родителям на беду.

Дочка стояла в одной льняной рубашонке, не замечая студеного дыхания зимы, и просилась на руки. Фома да Тимоха оставляли ее, младшую, в избе, и каганька скучала, мурлыкала что-то себе под нос, дергала за косы тряпичниц – подарок матушки, забавлялась с деревянными кониками, зайцами и медвежатами, отвлекала мать от стряпни.

– Ма-а-амушка!

Сусанна вздохнула: что за дитя! Лишь когда калач посажен был в печь, мучица до единой пылинки стряхнута в берестяной туес, стол оттерт да отмыт, она посадила на колени свою сероглазую радость и запела:

Тари, тари, тари-га,

Купим Поле жемчуга,

Останутся деньги.

Купим Полюшке серьги,

Останутся пятаки,

Купим Поле башмаки,

Останутся грошики,

Купим Поле ложки,

Останутся полушки,

Купим Поле ватрушки.

Дочка заливисто хохотала, подпрыгивала, будто непоседливая птичка, размахивала ручонками-крыльями, когда мать подбрасывала ее вверх, щекотала и сама с удовольствием пищала, когда мать скребла заскорузлыми от работы пальцами нежную кожицу под мышками.

Евся уже привела со двора сынков, те сели за стол уминать каравай с гороховой кашей, а Сусанна все нежничала с дочкой на коленях. Та, уморившись, заснула, прижалась ухом к материну животу – словно слушая, какие песенки поет спрятавшееся там дитя. И, глядючи на ее сладкий сон, хотелось забыть обо всех тревогах.

– Ама? – Тимоха сказал то, о чем не осмелился молвить родной сынок.

Оба ревниво косились на сестрицу, на спокойную мать, будто ощущали себя обделенными. И, получив разрешение, запрыгнули на ту же лавку, крытую льняной рогожкой, да с куделью, чтобы задкам было помягче, посмеялись, покрутились: Тимоха строил рожицы, а Фома тихонько кукарекал, будто молоденький петушок, только пробующий свой голос. И скоро заснули, привалившись к материным бокам.

* * *

За столом собралась веселая ватага. Один байки сказывает про баб с тремя грудями, другой ножом похваляется – якобы особый, заговоренный, всегда в цель попадает. Пенное льется рекой. И тут один из людишек, морщинистый весь, с руками-ветками, молвит:

– Мясца захотелось, братцы. Давайте отведаем.

Все гогочут и почему-то тянутся к Ромахе. Сапоги снимают с него, одежу, разжигают огонь в очаге да готовят вертел…

– Петр, помоги! – кричит он, да будто и крика не слышно, так, мычание.

– Надобно тебе, братец, послужить с честью, – непонятно отвечает тот и вытаскивает вервицу.

Которую ночь он видит сон. Все один и тот же.

Проснулся, попил студеной водицы, ощутил на губах то ли крик, то ли стон. Казаки, что лежали тут же, вповалку, кажись, и не думали просыпаться, чтобы услышать, как худо одному из них.

– К чему ночью видеть страшное? – Ромаха замялся, не ведая, как и объяснить. – Пирушка, веселье, а потом вокруг все злые, враги… Убить хотят. Чего хотят? – осмелился спросить у старого казака. Тот был известен по всему Тобольску как сновидец.

– Ежели пирушку видел, так неприятности будут, убить хотят – значитца, удача от тех! – Старик ткнул вверх палец, будто пытаясь достать до потолка избы.

По словам его выходило, что ждет Ромаху и пакость, и удача – в одном ковше намешано.

Только плюнуть да растереть.

– Не врешь, старый? – хмыкнул Ромаха и действительно плюнул сновидцу под ноги.

Тот и не подумал обижаться, попробовал на зуб копейку, улыбнулся щербатым ртом.

Ромахе после такого надобно было утешение. Нашел его в темной избе, закопченной, пропахшей горькой травой, вином и блевотиной. Хотел кинуть зернь, да в тот вечер игра не шла.

Кто дремал на лавке, кто вливал ковш с пойлом в пересохшее горло. Ромаха подсел к мужику в лохматой, сдвинутой на глаза шапке – видно, из промысловиков. Начался разговор да потек так ладно, что выпили уж второй кувшин, засыпали рыбьими костями весь стол, а все не могли остановиться. Мужик стащил с головы шапку, под ней оказался лысый затылок, искорябанный неугомонными пальцами.

– Ишь как! Слыхал, что в Верхотурье-то пожарец был знатный. И народу – страсть померло.

– Там и была женка моя. Не вырвалась из огня-то. Земля ей пухом. – Кажется, впервые со смерти Парани он сказал такое и перекрестился. – Хорошая была баба, незлая, слова поперек не скажет. А дочку жальчее.

– Дочку, – протянул мужик так, что стало понятно: у него детей нет.

– Сынок жив остался, Тимоха мой. Чудо ведь! Убежал, озорник, из дому, в подворотне где-то прыгал. Так и уцелел. Я-то вернулся, помню. Где изба стояла – угольки одни. Думал, все померли. А Тимошка-то вот…

Так сердце, размягченное крепким пойлом, заболело, зажгло, что на глазах вскипела слеза – насилу удержал.

– Как подрастет чуток Тимоха, – показал рукою куда-то рядом с собой, – заберу. Отцу помогать будет.

– Как без сына, – кивнул мужик лохматой шапкой.

Он встал, пошатываясь, Ромаха отправился вослед. По дороге они громко пели. И боле не вспоминали о женке и дочери Ромахи, что прошлым летом обратились в прах и пепел.

* * *

Хлопоты занимали весь день Сусанны. Порой лишь в обед она разгибала спину и вспоминала: макового зернышка во рту не было. Евся, дочь остяцкого племени, тихонько ворчала: ежели сама слабая да голодная, как других силой оделять будешь? Кормила Сусанну: вытаскивала из печи горшок с кашей, резала хлеб вместо хозяйки – на то разрешение было дано ей самим Петром Страхолюдом.

– Без тебя и не справилась бы, милушка, – ласково вздыхала Сусанна, гладила смолянисто-черные косы Евси, любовалась ее крепкими руками, широкой спиной.

Добавляла, зная, что слова ее смутят девку – давно ли сама такой была:

– Мужу-то повезет с тобой!

Евсевии минуло шестнадцать лет. Скоро к дому пойдут сваты. Сусанна с Петром, будто родители, станут присматриваться к женихам, благословлять молодых. Ежели все сложится, сыграют свадьбу.

– Некрасива. Кто в жены возьмет? – Евся сказала горькое, да без всякой печали, будто бы с радостью. – Приданого ента[13], а рожа – вон какая! – И широко улыбнулась, показав такие ровные и крепкие зубы, что любой жемчуг пред ними мерк.

Евся и правда не была похожа на русских девок: широкое лицо, узкие глаза – когда щурила их на солнце, казались они ниточками. Она чаще молчала, чем говорила, могла заразительно смеяться и работать без отдыха. Чем не хорошая жена?

– Выстроятся здесь, у ворот! – Сусанна махнула рукавом рубахи в ту сторону, где, уверена была, скоро появятся женихи.

Девка качнула головой – так что ее косы