Он меня ненавидит - Рина Кент

Лепесток пьянеет; ее щеки покраснели, и она фальшиво улыбается больше, чем обычно.

Так вот в чем дело - трахаться с женатым пожилым мужчиной? Это ее извращение?

Я крепче сжимаю бинокль, когда он прижимает свою руку к ее. Лепесток не отстраняется, но и не поддается. На ее лице застыла фальшивая улыбка, которую она пытается сохранить, чем больше пьет.

Интересно.

Это не могло продолжаться слишком долго. Иначе она бы уже сосала его член в ванной.

Член, который, кстати, будет отрезан.

Я стою на холоде, на мне только костюм, без пальто. Мои пальцы онемели от всего времени, проведенного здесь, но я не обращаю на это внимания.

Холод - это всего лишь дискомфорт, который со временем пройдет. Холод, голод или боль - это лишь фазы. Я проходил через худшее и все еще здесь.

Через некоторое время они оба выходят из ресторана. Шаги Лепесточка медленные, вероятно, потому что она пьяна в стельку и должна была остановиться на первом стакане.

Доктор Засранец протягивает руку, чтобы поддержать ее, когда она спотыкается. Она хихикает, а потом прячет звук тыльной стороной ладони.

Она, блядь, хихикает. Я не слышу ее, но вижу это громко и отчетливо.

Доктор ее слышит. Он не только угостил ее ужином, но и слышит ее хихиканье.

Чертово хихиканье.

Они останавливаются перед машиной. Я двигаюсь в слепых зонах других машин, стараясь, чтобы мой боковой профиль и спина были видны двум мигающим камерам ресторана.

Я встаю напротив них за углом. Так близко мне не нужен бинокль. На стоянке темно, но не настолько, чтобы я не мог видеть. Вдалеке горит слабый свет, который дает прекрасный вид на моего маленького Лепесточка и ее доктора-мошенника.

Лепесток прижимается спиной к машине, а доктор Засранец приближается к ней, почти прижимаясь своим телом к ее телу.

Я замечаю это раньше, чем вижу.

Ей не по себе. Ее расфокусированный взгляд все время уходит в сторону, словно она наконец-то осознала, что ей не следовало пить второй бокал вина - или, черт возьми, третий. Ее маленькая тонкая рука ложится на плечо доктора, и она незаметно отталкивает его.

Он не двигается. Если уж на то пошло, он лезет целоваться, как гормональный подросток. Я уже собираюсь подойти и отстранить его, когда в последнюю секунду она двигает головой, и его губы приземляются на ее щеку.

Лепесток снова начинает отбиваться от него, говоря что-то о том, что ей пора домой.

К своим кошкам, без сомнения. Она бы обняла их и сказала, что совершила чертову ошибку, придя сюда сегодня.

Тогда доктор совершает ошибку. Он поднимает руку и бьет ее сзади, резко, с силой. Лепесток застывает, но в ее глазах появляется влага. Медленно, слишком медленно, она поднимает руку и прижимается к щеке, словно не может поверить в то, что только что произошло.

Но я верю.

Мое тело тоже в это верит. Раньше у меня почти не было зуда, чтобы потянуться за ножом, но теперь это стало необходимостью, такой же важной, как воздух.

Он только что нанес свой первый удар.

Мой маленький Лепесточек все еще сосредоточена на жестокости его пощечины, когда его толстая рука проникает под ее черное платье. Она открывает рот, вероятно, чтобы закричать. Он снова дает ей пощечину и проводит рукой между ее ног.

Второй и последний удар.

Бесполезная борьба Лепесточка ни к чему не приводит. Она лишь заставляет его подойти ближе и прижаться к ней всем телом.

Я нажимаю на кнопку управления своей машиной, и звуковой сигнал прерывает его ласки. Мой маленький Лепесточек, хоть и немного пьяная, отталкивает доктора настолько, что бежит к своей машине.

Он кричит ей вслед, как сумасшедший, не находя отпора. Кому-то нужны курсы по управлению гневом. Но он опоздал. Глаза Лепестка расширены, лицо бледное, но она давит на газ и выезжает с парковки.

Доктор ругается, топая ногами, как ребенок, не получивший свою игрушку.

Я без раздумий подкрадываюсь к нему, стараясь оставить камеры позади себя.

Он не чувствует меня, пока я не оказываюсь прямо у него за спиной. Он вздрагивает, как свинья, роняя ключи.

– Какого хрена? – Он смотрит на меня. – Что тебе нужно?

– Твоей крови.

Он не получает предупреждения. Его ошеломленное выражение - единственное, что остается, когда я быстро втыкаю нож в его горло.

Я проворачиваю его несколько раз, пока его глаза не уставятся в никуда.

Я убираю нож только тогда, когда он падает на землю, как бесполезный мешок.

Его кровь. Красная и яркая, струйками стекает на асфальт.

Это единственный вид оплаты, который я принимаю.

Ах, черт.

Я только что убил кого-то без причины - ну, без причины, которая имеет отношение к Косте. Я не могу попросить его уборщиков позаботиться об этом.

Впрочем, неважно. Я вытираю нож об одежду и убираю его в ножны. Натягиваю перчатки и ищу его бумажник. Я беру несколько купюр из него и бросаю на его труп.

Причина смерти: смертельное ранение в яремную артерию.

Мотив: ограбление пошло не так.

Дело закрыто.

Убедившись, что нахожусь в слепых зонах камер, я возвращаюсь к машине и еду в квартиру - в квартиру Лепесточка, не в мою.

Свет у нее погашен, и я пробираюсь внутрь через пожарную лестницу - это самое легкое дерьмо, которое я делал в своей жизни. Как я уже говорил, в этом здании нет никакой охраны.

Низкое шипение останавливает меня в гостиной. Одна из ее кошек смотрит на меня сверкающими в темноте демоническими глазами. Другая подмигивает мне со своего места на диване.

Я подношу руку ко рту, но кот рычит и прыгает за телевизор.

Сумасшедший гребаный кот.

Мои шаги тихие и быстрые, я двигаюсь в тени. Да, она может выйти и увидеть меня, и, возможно, именно этого я и хочу. Если она увидит меня, то дважды подумает о том, чтобы надеть нижнее белье и напиться с извращенцем.

Я останавливаюсь на пороге ее спальни. Ее глаза закрыты, она спит, все еще в своем черном платье. Волны волос закрывают ее лицо, как некая маска, отличная от той, которую она носит каждый день.

Мои ноги двигаются по собственной воле, пока я не оказываюсь над ее кроватью. Ее лицо раскраснелось, возможно, от вина или от испуга. А может, и от того, и от другого.

Простыня падает до середины, открывая изгиб бледной груди. Мои пальцы цепляются за покрывало,