Зараза, которую я ненавижу - Ксюша Иванова

— Ой, — пугается она, вжимаясь в меня сбоку.

— Страшно? — смеюсь, неожиданно забывая о своих реально очень больших проблемах.

— Очень…

Я помню. Когда ситуация реально швах, Зараза никогда не солжет.

Но если нужно сражаться, за своих будет биться до последнего.

Я зачем-то всё помню о ней до сих пор… Правда, теперь я для нее уже не «свой», чтобы за меня биться…

— Ты подслушивала?

— Зачем сразу подслушивала? Случайно услышала.

— Слушай, а давай ты мне поможешь?

— Я? Тебе? Да с какой стати?

А я и сам не знаю, какой такой помощи у нее собираюсь просить. Просто вот это всё произошло сейчас с падением, и я зачем-то притащил ее…

Где-то совсем рядом, буквально за стеной, в соседней комнате, вход в которую прикрыт закрепленным в проеме одеялом, вдруг раздается скрип. Не такой, как если бы открылась дверь и заскрипели несмазанные петли, а скрип половиц, как если бы кто-то неторопливо, с расстановкой, шагал откуда-то сюда, к этой комнате.

Окна занавешены тоже, а потому в сумраке создается ощущение чьего-то близкого присутствия.

Яська, не дыша, смотрит на меня с выржением ужаса на лице.

А меня разбирает смех! Потому что я уверен, там в другой комнате — кошка, ну, или сквозняком какую-нибудь доску шевелит, короче, есть какое-то реальное, нормальное объяснение, а не вот то всё, намек на что отражается сейчас в ее черных глазах.

Скрипение половиц медленно, но неуклонно движется в нашу сторону.

Дергаюсь к дверному проему, чтобы откинуть одеяло и просто посмотреть, что это за ерунда, но Яська хватает за руку и прижимается сбоку.

— Стой! Это же она!

— Кто? — едва сдерживаю смех, но не иду, не иду туда! Потому что… Ну, как пойдешь, если вот сейчас я держу ее за руку? Если она сама взяла… Если мы вдвоем, отрезаны от всего мира. И она напугана. А я могу ее защитить.

И хочу.

Провожу ладонями по ее плечам, вниз по рукам, до самых ладоней. Боже, какая же она… Нежная, красивая, теплая. Как у нее глаза блестят в полумраке… Сердце разгоняется в груди так сильно, что кажется, бьется уже где-то у самого горла!

— Никита, — шепчет она, чуть наклоняясь в мою сторону.

Мозг пронзает потрясающая догадка! Она хочет, чтобы я ее сейчас поцеловал!

От этой мысли волной возбуждения так торкает в мозг… и не только в мозг, что я перестаю соображать, и начинаю склоняться к ее губам, медленно, не отпуская взгляда.

— Никита…

Господи, мое имя, как музыка в ее исполнении… Дыхание перехватывает.

— Говорят, — вдруг загробным голосом произносит Зараза. — Что ведьма, которая тут жила, ненавидела мужиков-изменщиков. И каждого, кто каким-то образом попадал в ее владения, лишала мужской силы… Напрочь!

Непонимающе смотрю на нее. Это к чему?

— Ты бы поберег свои причиндалы. И бежал бы отсюда без оглядки! Потому что это… Это она там ходит!

Последнюю фразу она заканчивает таким жутким «ха-ха-ха», что я реально немного дергаюсь. Но, естественно, не от страха перед давно почившей бабкой, а скорее от мысли, что Зараза тронулась умом.

— Ладно, — вдруг мило улыбается, подныривает под мою руку и мгновенно подскакивает к двери. — Мне пора!

Исчезает в кабинете Лехи, закрывая за собой дверь.

Щелкает замок.

Да ладно!

Подхожу, дергаю за ручку…

Да быть того не может!

Дверь заперта.

Стою. Думаю. Звать на помощь — несерьезно.

Ломать дверь? Ну, тоже не вариант.

Едва притихший на время скрип в соседней комнате вдруг становится громче и ближе…

12 глава. Женские слабости

Практически бегом пересекаю кабинет шефа.

На столе у Золотарёва лежит мужская сумка. Такая — на ремешке через плечо. Это точно Воронца. Потому что у Алексея я такой никогда не видела.

Она чуть приоткрыта.

Притормаживаю. Не могу удержаться.

Внутри виден уголок бумажника, права в ламинированном чехле, телефон.

Одним пальцем приподнимаю край сумки, косясь на дверь — мало ли, вдруг кто войдёт, вопросов не оберешься!

Мне стыдно и страшно — вдруг кто-нибудь застанет за таким вот занятием, но предчувствие, что туда надо заглянуть, пересиливает стыд.

Под бумажником нитяной браслет.

Вздрагиваю, коснувшись его.

Узна ю.

Мой. Я его когда-то Никите делала.

По коже мурашки бегут от неожиданной мысли — Воронец хранил мой подарок все эти годы? Зачем?

Трогаю туго переплетённые яркие нитки. Они потерты и растрепаны, как будто все эти годы… он носил браслет!

Это… неожиданно.

Это немного меняет тональность.

Я не позволяю себе вдуматься, но глупое сердце сжимается.

Яська, это ничего не значит! Подумаешь, браслет! Да может, он засунул его в эту сумку сто лет назад и забыл думать! И просто так совпало…

Но сам факт… заставляет меня вернуться к двери, ведущей в старую часть дома. И отпереть замок. Потому что если хранил, то я его ТАМ одного не могу оставить, каким бы мудаком он не был!

Вопреки моим ожиданиям, Воронец в ту же секунду не выходит из тёмной жуткой комнатухи.

Заглядываю внутрь.

— Эй! Э-э-эй! Воронец! Ты здесь?

В ответ тишина.

Внутри никого.

Идти во владения старой ведьми очень не хочется. Потому что я не знаю, как другие, но я там, внутри, просто-таки ощущаю её присутствие! И её злобу! Ох, как она ненавидит всех людей! Ох, как желает, чтобы всем было плохо. Только она не может ничего сделать.

— Воронееец! — зову, переступая порог.

Там, внутри дома, много комнат. Но я дальше этой, самой крайней, ни разу не была. И не желаю быть.

Там — её владения, её жилище, хоть её самой уже нет на этом свете. Мама говорила, что мне передалось что-то такое, особенное от цыган, по отцовской линии. Я и сама попрой ощущала это. Вот, например, в тот день, когда увидела Никиту с женщиной возле дома. Меня словно кто-то в спину толкал именно в тот день, чтобы шла к нему.

Как будто этот кто-то хотел мне глаза открыть.

Но… Воронец всё ещё остаётся отцом моей дочери. Пусть отцом никудышным. Но я не могу его там… Мало ли… Вдруг эта ведьма с ним что-нибудь сделает.

С опаской на цыпочках пересекаю комнату и, отодвинув одеяло, перекрывающее вход в другую комнату, заглядываю туда.

И меня вдруг сметает ураганом. И пискнуть не успеваю, как оказываюсь впечатанной в стену спиной, а грудью… в твёрдое тело Воронца.

Зачем? Почему?

Не понимаю.

Да мозг и не желает понимать.

Мозг желает… думать о том, что ладно бы просто поймал и прижал…