Бывший муж. Семья, я вернулся! - Лена Лорен

В этот момент дверь моего дома снова открывается. На крыльце появляется Виола вся в слезах.

— Захар… — шепчет она, захлебываясь рыданиями.

Я медленно поднимаюсь. И вся боль, всё унижение, вся клокочущая ярость находит свою жертву. В ней.

— Ты… — шагаю к ней, и она, испуганно съежившись, отступает в холл. — Всё из-за тебя! Из-за твоей лживой, продажной рожи! — кричу ей в лицо так, что брызги летят изо рта. — Да лучше бы я тебя вообще никогда не встречал! Ты же всё у меня отняла! Семью! Дочь! Сына! Абсолютно всё! Я повелся, как последний болван! Тебе это и надо было?! Денег? Дома? Получай! — я с силой бью кулаком по полке, смахивая на пол дорогую вазу, и она разлетается вдребезги. — Проваливай! Исчезни из моей жизни! Чтобы глаза мои больше тебя не видели! Ни тебя, ни твоего выродка!

Я хватаю ее за руку и с силой выталкиваю за порог.

Захлопываю дверь перед ее носом, а затем падаю на пол в опустевшем холле и, наконец, разрешаю себе то, чего не делал с самого детства.

Я плачу. Тихо, безнадежно, как совершенно одинокий и бесконечно виноватый человек.

Эпилог

Восемь лет спустя

Я стою в дверях спальни моей дочери и наблюдаю за тем, как она, вся взволнованная и сияющая, мечется между гардеробной и зеркалом.

— Мам, серьги эти или те? — Кристина подбегает ко мне, размахивая двумя парами.

— Те, что с жемчугом, — авторитетно заявляет бабушка. — Смотрится солиднее. Ты же не на дискотеку, в конце концов, идешь, а в ресторан.

— Бабуля права, — улыбаюсь я. — И не забудь взять автоинъектор.

Кристина с наигранным страданием закатывает глаза, но послушно роется в косметичке.

— Ма-ам, ну вот что ты со мной как с маленькой? Я уже сто лет арахис не ела.

— А вдруг в соусе попадется? Или в торте? Береженого Бог бережет. Положи в сумочку, пожалуйста.

Сегодня ей восемнадцать.

Восемнадцать!

Кажется, только вчера она сидела у меня на коленях и слушала сказки, а сегодня она уже совершеннолетняя. Взрослая, цветущая, уверенная в себе девушка.

Моя гордость.

Месяц назад Кристина закончила школу с золотой медалью. Поступила в университет на бюджет и даже начала встречаться с хорошим парнем.

— Ох, как же быстро выросла наша девочка, — вздыхает мама. — Совсем уже взрослая барышня.

Богдан усмехается и протягивает сестре телефон.

— Эй, барышня, тут тебе твой жених звонит. Наверное, хочет узнать, почему ты так долго наряжаешься.

Кристина выскакивает из гардеробной, выхватывая у брата свой телефон.

— Богдан! — цыкает она, закатывая глаза. — Он мне не жених, а парень. И нечего тут дразниться.

— Ага, ага, парень, — тянет он с нарочитой серьезностью, но уголки губ предательски выдают веселье.

— Иди лучше уроки делай, двоечник!

— А я уже всё сделал! — парирует Богдан. — Так что нечего мне тут указывать!

Они хоть и перебрасываются колкостями, но в их перебранке нет ни тени злобы. Только теплые, привычные подколы.

Богдану не так давно стукнуло восемь. И с каждым годом он всё больше становится похож на Захара. Та же линия подбородка, те же карие глаза с золотистыми искрами, тот же упрямый изгиб бровей. Те же ямочки на щеках и тот же упрямый вихор.

И порой мне становится не по себе от этого сходства.

Кристина почти не вспоминает о Захаре. В первые год-два, бывало, конечно, грустила, спрашивала. Потом всё реже и реже. А сейчас почти никогда.

Она оттаяла, перестала ждать. Выросла.

А вот Богдан…

Иногда он смотрит на старые фотографии, где мы все вместе, и тихонько спрашивает: “А папа какой был?”

И мне приходится выдумывать что-то нейтральное, невинное. Просто чтобы не ранить ребенка.

Он ведь ни разу не видел отца вживую. Не слышал его голоса. Не знает о его подлостях.

И не узнает. До тех пор, пока мой сын не вырастет. Пока он не будет готов услышать правду.

— Ну всё, родные, я пошла! — Кристина напоследок кружится перед зеркалом, а затем хватает сумочку и чмокает меня с бабушкой в щеку. — Не скучайте тут без меня!

— В одиннадцать чтобы была дома как штык! — кричу ей вдогонку.

— Ну, блин, ма-ам, мне уже восемнадцать!

— А мне всё равно. В одиннадцать и ни минутой позже, — говорю нарочито строго. — И напиши, когда доберешься до места.

В ответ доносится лишь веселое мычание, хлопок входной двери, а затем тишина на миг накрывает дом.

Я смотрю в окно, как Кристина садится в машину к парню, и сердце сжимается. От счастья, от гордости... и от легкой грусти.

Да… Моя девочка уже совсем взрослая.

— Красавица-то какая выросла, — тихо шепчет мама, глядя вслед удаляющейся машине. — И умница. Золотая медаль… Кто бы мог подумать!

— И в кого она у нас такая? — приподнимаю я бровь, лукаво прищурившись.

— Уж точно не в того прощелыгу, — отрезает мама, явно намекая на отца Кристины, и в ее глазах на мгновение вспыхивает давно погасший уголек злости.

Я киваю, но где-то в глубине памяти всплывает образ, стертый временем, но не забытый сердцем. Лицо, которое я не видела уже восемь лет.

Захар.

Вспоминаю, как он стоял тогда передо мной на коленях, молил о шансе, обещал горы свернуть….

Иногда я слышала краем уха, что Захар продал всё свое имущество и уехал куда-то почти сразу после того нашего последнего разговора.

Восемь лет назад.

Куда? Не знаю. Да и знать не хочу.

Нам и без него хорошо. Мы счастливы. У нас есть всё.

Богдан вдруг поднимает на меня свои большие глаза, точь-в-точь как у отца.

— Мам, а папа тоже хорошо учился в школе?

Я замираю на секунду.

Мама переводит на меня встревоженный взгляд.

— Нет, — отвечаю я честно, подходя и опускаясь рядом с сыном на ковер. — Не очень, вообще-то. Зато он здорово рисовал. Прямо как ты.

Богдан задумчиво кивает, а я ласково глажу его непокорный вихрь на макушке.

Сердце наполняется любовью и какой-то тихой, светлой грустью.

Но грустью не о прошлом, а о несбывшемся. О том, что могло бы быть, но не случилось.

И, наверное, это даже к лучшему.

Определенно, к лучшему…