Я тебя чувствую - Валентина Торкья

Это я, Эдоардо Маркони.

Неистребимый.

А потом вдруг появляется она. Нет, я не ненавижу ее. Она не более, чем писк на моем радаре, но…

После того, как она дала мне в нос, все изменилось.

У меня все то же лицо. Все те же результаты анализов.

И нечувствительность к боли никуда не делась.

Но от ее удара мне было больно.

И в сарае тоже. Я почувствовал, как она толкнула меня плечом.

Почувствовал что-то вроде дрожи.

Я так сосредоточился на своих ощущениях, что не задал ей самого очевидного вопроса: зачем прятать скрипку в школе? Думаю, ее наказали за отстранение от занятий. Ну, или что-то в этом роде. Но почему она решила устроить тайник в школе?

Когда я увидел, как она пробирается в сарай, я стал следить за ней, потому что хотел узнать, что она задумала. И еще потому, что хотел пригласить ее поиграть на вечеринке, которую затеяла мама. А в итоге… Выставил себя каким-то идиотом с этим дурацким мочевым пузырем.

Из-за двери ванной доносится приглушенный голос отца:

– Эдоардо? Ты готов? Все хорошо?

Обычно по утрам я моюсь и одеваюсь за восемнадцать минут. Стоит мне провести в ванной хоть одну лишнюю секунду, у отца срабатывает внутренний сигнал тревоги и он тут же предполагает самое худшее. Что я поскользнулся на подстриженном ногте или утонул в ванной… Это невыносимо. Я подтверждаю, что жив и готов и что мы можем ехать в школу.

Отец, как обычно, высаживает меня перед автобусной остановкой, позволяя пройти последние несколько метров самостоятельно. Это договор, который мы заключили после того, как я пошел в среднюю школу. И надо сказать, отец его еще ни разу не нарушил.

Впрочем, сегодня я бы предпочел, чтобы он проводил меня до самого класса.

– Привет, Сузи, – шепчу я, подходя к Сузанне, которая привязывает велосипед, встав аккурат между мной и лестницей.

Она бросила рюкзак у ног, мне видны только ее легкое пальто и спутанные светлые волосы. Но, услышав мой голос, она вскакивает, как будто я подсунул ей под пальто змею. И тут же переходит в оборону:

– Эдо, мне жаль, что так вышло… Я никогда не говорила Авроре…

– Да, это было очень глупо, – вставляю я. – И в то же время очень мило. Она ведь сделала это для тебя.

У меня только одно желание – поскорее смыться. Я не готов в такую рань выслушивать ее причитания. Я поздоровался только из вежливости. И теперь пытаюсь протиснуться к лестнице.

– Она так странно на все реагирует. Не знаю, что на нее находит.

– Не переживай, Сузи, я знаю, что ты ни при чем.

Сузанна кивает и уже хочет вцепиться в мою руку, как она делала еще несколько дней назад, когда мы были вместе. Но останавливает себя. И краснеет. Мы больше не вместе.

– Знаешь, мать не хочет оплачивать ей уроки в музыкальной школе из-за того, что ее отстранили от занятий… Так что я теперь еще и виноватой себя чувствую.

Я замираю. А вот это уже интересно.

Я быстро соображаю, что две лучше, чем одна, и что Сузанна – мой ключ к Авроре.

И говорю, будто мимоходом:

– Я думал позвать тебя поиграть на вечеринке, которую устраивает моя мать по случаю запуска рекламной кампании для нового бренда. Можешь взять с собой Аврору. Вам хорошо заплатят. У нее будут деньги на музыкальную школу, а ты… избавишься от чувства вины.

Я расплываюсь в дружелюбной улыбке.

И читаю на лице Сузанны сразу тысячу разных эмоций. Радость, гордость, признательность…

Я одариваю ее самой лучезарной из своих улыбок и думаю, что я все-таки гений.

– Восемнадцатого октября, у меня дома.

– Я уговорю ее, не волнуйся.

7

До Хеллоуина еще тринадцать дней, а перед моей комнатой уже раскачивается здоровая тыква.

Я открываю дверь, чтобы пройти в ванную, и ударяюсь об нее головой.

– Осторожнее, Эдоардо!

Мама подбегает ко мне, но тянется беспокойными руками к тыкве, осматривая ее так, будто это ребенок, которого только что сбила машина.

– Она такая хрупкая! – восклицает мама, бросая на меня укоризненный взгляд.

– Это я хрупкий, – ворчу я. – Или ты забыла, что я страдаю тяжелым заболеванием?

Мама снисходительно улыбается.

– Не такой ты и хрупкий. А тыква у тебя на плечах так вообще кремень.

Удивительный все-таки человек моя мама. Тот самый редкий взрослый, который умеет жить. Она прекрасно знает, сколько проблем создает моя болезнь, но ни за что не позволит, чтобы это хоть как-то помешало мне жить как обычный семнадцатилетний подросток. Она никогда мне ничего не запрещает. И врачи с ней не спорят. Даже отец не может ей ничего возразить.

Мама целует меня в лоб и с тыквой в руках проплывает в халате в гостиную, точно парусник. Я следую за ней.

– Я не думал, что вечеринка будет в стиле Хеллоуин, – комментирую я, оглядываясь по сторонам.

Наша гостиная пополнилась резиновой паутиной в углах и флуоресцентными призраками, повисшими на ручках шкафов. Под люстрой качаются тыквы, похожие на ту, что болтается над дверью моей комнаты, а полок в книжном шкафу не видно из-за огромных ваз с конфетами.

Сейчас только десять утра. До вечеринки еще несколько часов, но мама, похоже, поднялась на рассвете, чтобы все приготовить. Обычно то, что креативный директор устраивает вечеринку, вовсе не означает, что он же все и организует. Но моя мама всегда была большой поклонницей поговорки «Хочешь сделать что-то хорошо – сделай это сам». Поэтому меня вовсе не удивляет, что она так увлечена приготовлениями. И потом, мама обожает вечеринки. Она никогда не упустит повод что-нибудь отпраздновать. Она даже похороны своего отца превратила в светский раут. Правда, там была и другая причина: мама его ненавидела.

– А саундчек во сколько? – с деланой небрежностью спрашиваю я.

С тех пор как я поговорил с Сузанной, об Авроре не было ни слуху ни духу.

Понятно, что ее отстранили на неделю, и нет ничего странного в том, что она не появляется в школе. Но я не спускал глаз с сарая, когда отпрашивался с уроков, а отпрашивался я часто. Да еще всю неделю задерживался в школе допоздна. Она точно не приходила. Я даже проверил: скрипка как лежала, так и лежит за баскетбольными мячами.

Одна часть меня уверена в том, что она не придет.

А другая верит в Сузанну, в ее чувство вины и в то, что я все