Тарский горячий твой - Хельга Дюран

Я сглотнул. Желудок, который ещё ночью устраивал мне революцию, вдруг голодно заурчал, начав со мной переговоры.

Я прошёл на кухню. Юля хлопотала у плиты. И она выглядела так, будто не в доме чужого мужика ночевала, а у себя на кухне готовит завтрак мужчине, которого давно захомутала.

Ей бы подошла сейчас моя футболка или сорочка. И чтобы под ней ничего больше. Чтобы можно было усадить девушку на стол, вклиниться между длинных, стройных ног бёдрами, запустить руки под рубашку и...

Ну вот опять. Эти греховные мыслишки. Скорее бы Крещение. Надо смыть с себя всю эту дурь, да поскорее.

Или просто подрочить в конце концов.

Я замер в дверях, наблюдая, как Юля ловко переворачивает блин, как у неё чуть подпрыгивает локон, как она напевает что-то себе под нос. Лёгкая, живая, до боли домашняя. Такого на моей кухне ещё не бывало.

Девушка заметила меня не сразу. Потом обернулась, и на секунду её лицо стало таким виноватым, что у меня внутри что-то неприятно дёрнулось.

— Доброе утро, Иван Петрович, — сказала она осторожно.

— Доброе, — буркнул я и сразу вспомнил, зачем пришёл.

Уволить.

Но блины…

Она быстро вытерла руки полотенцем и смущённо добавила:

— Простите… я вчера уснула нечаянно. Я вообще не планировала. Просто… ноги уже перестали держать. Я глаза закрыла на минутку, а открыла — уже утро. Вы блинчики любите?

— Тоже по авторскому рецепту?

— Эм... Нет. На этот раз обычные. В интернете нашла.

— Ясно… — я подошёл ближе, увидел на столе миску с тестом, стопку уже готовых блинов, сметану, банку варенья. Выглядело шикарно, сука! — А то я подумал, что вы решили меня окончательно добить.

Юля моргнула.

— В смысле?

Я скривился.

— После вашей карбонары я… — я замолчал, потому что взрослый мужик не должен произносить вслух слова вроде "меня пронесло", "чуть не обосрался", "пережил жопный апокалипсис", "мой внутренний мир вышел наружу". Но с Юлей почему-то хотелось быть честным. — Мне было нехорошо.

Она на секунду застыла. Потом на лице мелькнуло удивление, и она нагло улыбнулась.

— Это очень странно, — сказала она. — Потому что со мной всё в порядке. Ваш желудок, видимо, не приспособлен к такой изысканной пище. Вы просто не понимаете высокую кухню.

Я фыркнул. Изысканной? Это были, блять, макароны!

— От вашей высокой кухни я полночи провёл на низком старте, если вы понимаете, о чём я. Поэтому я решил...

Юля прыснула. Закрыла рот ладонью, но смех всё равно вырвался.

— Ну простите, Иван Петрович. Значит, сегодня готовим попроще. Без гуанчиале.

— Без чего? — я посмотрел на неё, как на сумасшедшую.

— Неважно, — махнула она. — Вам нельзя такие слова. Вы нервничать начинаете. Садитесь уже завтракать. Обычные русские блины вам ничем не угрожают.

Я снова посмотрел на блины. Ладно, поем сначала, а потом уволю. Пусть и она тоже поест. Не выгонять же девушку голодную?

Юля поставила передо мной тарелку с блинами: горячими, тонкими, в дырочках. Я попробовал и понял, что мой план увольнения трещит по швам.

Небо не упало, земля не разверзлась, но что-то внутри щёлкнуло. Я молча съел один блин. Потом второй. На третьем уже мазал мёд щедро, сворачивал трубочкой и отправлял в рот, чувствуя, как по телу разливается блаженное, животное тепло. Злость, недосып, обида на собственный кишечник — всё это растворялось в моей сытости. Я доел последний блин, вытер рот салфеткой и отодвинул тарелку. Чувствовал себя сытым, спокойным и проигравшим.

Юля делала вид, что моет плиту, а сама поглядывала на меня — ем я или не ем? А я поглядывал на её колышущуюся в такт движениям грудь. Красивая она всё-таки, зараза такая!

— А что на обед, Юленька?

— Что пожелаете, босс. Давайте вы как-то сами определитесь и поконкретней?

Босс? Мне нравится "босс". Похоже, увольнение откладывается. Изысканную кухню оставим для гостей, а я пока перебьюсь обычной человеческой едой.

Я, Иван Петрович Марков, человек, которого боялись деловые партнёры и уважал весь город, только что был куплен. Куплен за стопку блинов, тарелку сметаны, ложку мёда и пару классных сисек.

Вот такая я дешёвка бесхребетная.

12. Юля

Слава богу, меня не уволили.

Понятия не имею, что там стряслось у Петровича, я тоже ела пасту, и мне было норм.

По-моему, он просто решил до меня докопаться, вот и всё. Блины он слупил за считанные минуты не опасаясь за свой животик. Сметану выскреб до дна, мёд слизал с ложки. Когда отодвинул пустую тарелку и вытер салфеткой рот, я аж вздохнула с таким облегчением, что, кажется три пота с меня сошло.

Хороший рецепт. Если мой рабовладелец не обдрищется, можно брать на заметку.

— Спасибо, Юленька, было вкусно, — сказал Иван и поднялся из-за стола. — Пойду машину погрею пока. Мы собирались за ёлкой, — напомнил он.

— Да-да, Иван Петрович, всё в силе. Едем!

Я домывала посуду в тишине и одиночестве, только на душе птички пели.

Мой вчерашний план "спящей красавицы" сработал. Я боялась, что Иван меня разбудит и отправит домой, но он оказался милашкой. Будить не стал, ещё и пледиком укрыл.

Сегодня нужно повторить, и можно спокойно переезжать.

Потому что жить с престарелой тёткой — это, конечно, надёжно, но не перспективно. Там кошки, вязание, разговоры про давление и погоду. А тут простор, тишина, камин, мужик, который не задаёт лишних вопросов.

В доме Маркова было достаточно всего. Места. Воздуха. Возможностей. И я очень не хотела возвращаться обратно к тёте Тане.

Раз вчера не выгнал, то и сегодня не выгонит. Я же вижу: он не злой. Он просто строгий и зануда немного, но точно не тиран.

Я оделась, вышла из дома и охренела.

Не удивилась, не обратила внимание, на заценила, а именно охренела, потому что возле забора стоял ОН.

Джип Ивана.

Не просто машина, а, сука, аппарат! Чёрный. Блестящий. Огромный. С высоким клиренсом, широкими колёсами и таким видом, будто он может спокойно переехать любого и даже не заметить.

Я зависла на крыльце.

Вот это да…

В Москве такие машины либо у бандитов, либо у мужиков, которые слишком много зарабатывают и слишком мало объясняют. И судя по Ивану — он был из второй категории. Хотя иногда казалось, что и из первой тоже. И вообще, что я о нём знаю? Только то, что ему макароны с салом не подходят, и больше ничего.

Металл блестел холодно, без показухи. Никакой вычурности типа: смотрите, я богатый. Всё строго, сдержанно, дорого. Как он сам. Машина стояла