Неисправная Анна 2 - Тата Алатова

Он переводит ищущий взгляд с Медникова на женщину перед собой, и узнавание медленной волной расползается по такому знакомому, красивому лицу.

— Аня? — недоверчиво выдыхает он и замолкает, не в силах осмыслить ее появление здесь.

Стало быть, скандальная статья Левицкого о поднадзорной в полиции до провинциальных газет не долетела. Или Раевский, обхаживая очередную дамочку, пропустил сей скандал.

Как удивительно — спустя почти девять лет встретиться в допросной, где Прохоров и другие сыщики допрашивали их когда-то. Как будто время замкнулось в кольцо, и вот они снова здесь — там, где однажды все и обрушилось.

Раевский все еще хранит молчание, его взгляд мечется по Анне, и она пытается увидеть себя его глазами. Все еще худа, но не измождена. Одета опрятно, но не шикарно. Беспокойна, но не напугана.

Должно быть, он никак не может взять в толк, кто перед ним — арестованная или свидетельница, как не может понять, для чего именно его привезли в Петербург. Оттого и не спешит с разговорами, поскольку никак не может выбрать тактику — легко ли встретиться с женщиной, которую ты давным-давно мысленно похоронил на каторжных рудниках?

— Аня, — наконец, произносит он, и на его глазах выступают настоящие, крупные слезы, — боже мой, Аня! Ты жива и здорова, спасибо, господи, за это чудо! Если бы ты знала, как я счастлив сейчас… Ведь все эти годы переживания о твоей участи медленно убивали меня. Как же отчаянно я молился о твоем благополучии, и теперь мне не страшно даже умереть, ведь я увидел тебя снова…

Медников даже делает шаг назад, пораженный столь пылким и искренним признанием, на его лице отражается страдание.

— Анна Владимировна, — произносит он тихо, — может, мне оставить вас ненадолго?

— Еще чего не хватало, — отрезает она излишне грубо, но только потому, что ее скручивает отвращением. Как же она могла когда-то купиться на подобные бульварные представления? — Иван Петрович немедленно возьмет себя в руки и прекратит дешевые излияния.

Взгляд Раевского становится острее, и он поспешно прикрывается ресницами, рассматривает закованные в наручники запястья.

— Конечно, Анна Владимировна, — с готовностью соглашается он, и тут же нарушает свое обещание, вдруг подавшись вперед будто в неодолимом порыве. — Об одном умоляю: расскажи, как же тебе удалось вырваться с каторги, да еще в столицу? Ведь десять лет давали…

— Восемь, — поправляет она, даже не удивившись тому, что он забыл про такие мелочи. — Я нынче механик в полицейском сыске, поэтому перестань уже гадать о моем статусе.

И все же, все же, — он все еще трогает ее за живое, так много чувств в нем, и все они яркие, пусть и не благородные вовсе. Потрясение от такого невозможного известия — Анна Аристова в полицейском сыске, — тут же сменяется задумчивостью, а потом нежной улыбкой.

— Ты всегда была умницей, — говорит Раевский с гордостью, — я нисколько не сомневался, что ты не позволишь себе пропасть.

Анна не удерживает горький смешок — о, он даже не представляет, сколько раз она пропала бы, коли ее судьба оставалась бы лишь в ее собственных руках. Но она тут же виновато отворачивается к проклятону, без особой надобности крутит рычаг и подпрыгивает от хриплого треска, коим выстреливает чертово отребье.

— Что же, — кажется, Медников воспринимает сие как сигнал для своего вступления. Он проходит вперед и кивает Анне, предлагая включить устройство. Она крутит ручку и опускается на стул в углу комнаты, приклеиваясь взглядом к стене, не желая лишний раз смотреть на Раевского.

— Иван Петрович, мы пригласили вас в Петербург, — очень вежливо начинает Медников, и в его голосе нет и намека на издевку, она прячется только в словах, — для дачи показаний по одному делу. Сейчас я приведу сюда некую девицу, и мы проведем перекрестный допрос.

— Как вам будет угодно, — любезно отвечает Раевский.

Медников отходит к двери, чтобы отдать распоряжения охране в коридоре, и Анну выхватывает из стылого оцепенения перестук пальцев по столу. Она невольно смотрит на источник звука, и Раевский легким росчерком рисует на дереве их тайный знак — то ли птица, а то ли рука сорвалась. А потом поднимает запястья в наручниках и изображает в воздухе, будто открывает ключ. И улыбается — уверенно, как всегда. Мол, посмотри, в какое веселое приключение я зову тебя вместе с собой.

Анна не может поверить в происходящее: он действительно предлагает ей помочь ему с побегом? Как такое возможно?

Она достаточно понимает себя, чтобы не врать: случись такое еще в сентябре, сразу после ее возвращения с каторги, она пожертвовала бы собой, сделала бы немыслимое, лишь бы освободить Раевского. Но сейчас ей только становится еще омерзительнее. Не от него — от себя.

Тут в допросную входит горничная Настя, Раевский насторожен, но не более того.

— Матвей Павлович! — ахает Настя и бросается к столу, падает на стул, тянется к мужчине перед собой. — Миленький, да как же так… Неужели эти супостаты притащили вас в Петербург? Вам же смертельно опасно здесь оставаться! А ну как государевы наследники вас найдут и убьют!

Он смотрит на нее — и не узнает. Хмурится только.

— Да вот, — произносит с утомленностью ни в чем неповинного страдальца. — Судьба моя горькая.

— При каких обстоятельствах вы познакомились с оной девицей, Иван Петрович? — уточняет Медников.

Раевский неуверенно улыбается.

— Кажется, это было в Гурзуфе?

У Насти — прыгают губы, а глаза наливаются слезами.

— Как же так, — шепчет она, — Матвей Павлович, вы же раскрыли передо мной свою душу в саду Кисловодска… Я ведь для вас… ради вас… хозяйку-то! Вы ведь видели в газетах, что я наказала ее! Рубин-то, рубин, ах да что ж такое, о рубине ведь и не писали как раз…

— Рубин? Кисловодск? — переспрашивает Раевский. — Ах в самом деле, девка Аглаи!

— Аглая Филипповна Верескова была убита, — сообщает Медников, — именно по этому делу, Иван Петрович, мы извлекли вас из Старой Руссы и доставили в столицу.

Маска трескается, и гнев Раевского на несколько минут выплескивается наружу:

— Из-за этой вздорной актриски и ее глупой прислуги? — цедит он. — Да провались ты