Мое имя Морган - Софи Китч

– В замке Стрелы? Ты точно знаешь?

– В том-то и дело, что нет. Я хотела без свидетелей загнать леди Лилию в угол, чтобы выяснить все точно, но по глазам увидела, что она просто сболтнула, не подумав, что при мне не надо такое говорить. Они с Флорой в близком родстве, и…

– Это почти наверняка правда. – В мозгу внезапно всплыло воспоминание, и я воскликнула: – Примула! Леди Флора вечно душилась маслом примулы. У меня все комнаты провоняли этим сладким запахом, я его даже возненавидела.

Элис непонимающе уставилась на меня.

– И от Уриена примулой пахло, – пояснила я. – Он всегда такой скрупулезный, такой чистоплотный, а тогда, в спешке, должно быть, просто не нашел времени смыть с себя… Кровь Господня! Это было на следующий день после того, как я родила, – он поцеловал меня, и я унюхала запах примулы. Этот подлец, этот пес… Пока я мучилась, производя на свет его наследника, он был с ней! И как только мог?!

– Морган, прости меня, – простонала Элис, – но ты заслуживаешь того, чтобы знать всю правду.

Я глубоко вздохнула и тихо сказала:

– Ребенок. Кто у них?

Последовала долгая, страшная пауза.

– У них сын. Уриен… они назвали его… Ивейном.

В животе у меня вновь полыхнуло огнем.

– Ивейном? Так же, как зовут моего сына? Уриен дал одинаковые имена наследнику и бастарду?

– Да. Никто не знает почему.

– Он, должно быть, ума лишился. – Я бросилась к окну; солнце клонилось к вечеру, и небо бушевало расплавленной медью. – Кто вообще так поступает?

Ворот шерстяного платья вдруг стал натирать, я оттянула его, и ощутила пальцами прохладу тонкой золотой цепочки с галльской монетой, которую все так же носила под одеждой. Голова Аполлона прижималась к грудной клетке, под ней билось мое сердце. С годами она стала для меня не только памятью об Акколоне, о той мешанине из любви и ярости, что по сей день жила где-то у меня внутри. Его монета стала моей, символом всего, чем я когда-то была и что я утратила; якорем, мерилом, напоминанием о сияющих находках, которые можно сделать даже после того, как они сотни лет пролежали, погребенные под слоем грязи.

– Cariad, – пролепетала Элис, – что с тобой?

Я повернулась к ней лицом. Она непоколебимо и верно поддерживала меня в течение всей жизни, и ее янтарные глаза сейчас тревожно блестели.

– Что нам делать, Элис?

Она растерянно покачала головой.

– Нет, не сомневайся в себе, особенно когда ты со мной, – потребовала я. – Мне не всегда понятно, как лучше действовать, и твое мнение для меня важно. Ты самый смелый человек из всех, кого я знаю, и у меня нет сомнений в твоей любви. Все это касается и твоей жизни тоже, поэтому скажи, что у тебя на уме.

Элис судорожно вздохнула и потянулась было к косе, чтобы теребить ее, но потом опустила руки и решительно сжала кулаки.

– Пока со мной вы с Трессой, люди, которых я люблю, я ни в чем больше не нуждаюсь. Но ты должна научиться жить сама по себе, с теми, кто ценит твою душу, твой ум и все, что ты можешь дать. Я останусь или уйду, как пожелаешь, Морган, но ты заслуживаешь того, чтобы жить в свете. Разве ты недостаточно ждала?

Я молча обдумывала ее слова, потом вернулась к письменному столу, быстро набросала два письма и запечатала одно из них. Потом потянулась к волосам, уложенным на затылке тугим узлом, они рассыпались по спине, а в руках у меня осталась плетеная золотая сетка, украшенная изумрудами и бриллиантами. Это был подарок Уриена на рождение сына, который стоил примерно столько же, сколько за два года давало какое-нибудь крупное поместье в его королевстве.

– Сделаешь для меня кое-что? – спросила я.

– Что угодно. Только скажи.

Я завернула в платок драгоценную сетку и вложила его вместе с письмами в руку подруги.

– Найди быстрого гонца. В незапечатанном письме сказано, куда скакать, только пусть никому ни о чем не проговорится. Когда он прибудет на место, то должен будет отдать адресату запечатанное письмо вместе с платком и дождаться ответа. Потом пусть Тресса принесет Ивейна в твою опочивальню, ждите меня там. Я вернусь и все объясню.

– Конечно. – Она сунула бумаги в кошель на поясе, озабоченно прикусив нижнюю губу. – А куда ты собралась?

– Просто намерена переговорить с мужем, – спокойно ответила я.

Глава 56

Опочивальня Уриена была для меня столь же чужой, как и в брачную ночь: несмотря на высокие потолки, она почему-то смахивала на пещеру, где над всем довлела гигантская кровать, задрапированная тканями всевозможных оттенков багряного. Над огромной каминной полкой висел герб Гора, окруженный созвездием мечей, а рядом до сих пор виднелись гвозди от шлема и меча древнего саксонского воителя – мужу пришлось сложить их к ногам другого короля, который оказался сильнее него.

Я ждала у очага, не сводя глаз с двери гардеробной, из-за которой доносился слабый запах умащенной ароматическими маслами воды – муж принимал ванну. Через некоторое время он наконец появился, красивый, самодовольный, в безупречной белой сорочке под зеленой туникой с золотой каймой, его ухоженная кожа сияла, расчесанные волосы блестели, а борода была так аккуратно подстрижена, что казалась нарисованной.

Увидев меня, застывшую будто на страже у очага, он широко ухмыльнулся, будто произошло нечто давно им ожидаемое.

– Значит, это произойдет сегодня, сейчас? Госпожа моя, тебе удалось меня удивить. Да еще в моей опочивальне! Необычно, но вполне приветствуется. – Он подошел к винному столику. – Мне нравится, как ты распустила волосы, такой буйный вид, как будто ты снова совсем юна. Начнем с вина?

– Нет, – ответила я. – Не знаю, что ты, мой господин, предположил, но могу тебя заверить, что в реальности все совсем иначе.

– Да ну, и что же произошло на этот раз, когда между нами все стало куда лучше, чем прежде? – Уриен сунул кубок мне в руку, и я взяла его, чтобы не облиться, зажав ножку в кулаке, но не сделала ни глотка.

– Ты снова солгал мне, – сказала я. – Ты поклялся на глазах у своего сына, что леди Флора покинула страну.

Он спокойно пригубил вино.

– Так и есть. Насколько мне известно, она уехала к родственникам со стороны матери.

– Тогда как она оказалась в замке Стрелы? Куда мне запрещалась ездить все эти годы, чтобы ты мог с ней путаться, когда якобы отбывал на охоту или на войну.