Лотос и роза - Марья Зеленая

И посреди всего этого — на кровати, под балдахином — он сам.

Огонь добрался до окон спальни. Стекло лопнуло, посыпалось вниз. Пламя выглянуло наружу, лизнуло раму, поползло вверх по стене.

— Идем, — тихо сказал Юньфэй.

Он взял ее за руку, и они свернули в темный переулок. Пахло помоями, сыростью, под ногами хлюпала грязь.

Позади трещало и рушилось то, что три с половиной года было ее миром.

Виктория не оглянулась.

Эпилог. Облако и слива

Эпилог. Облако и слива

Макао, три годя спустя

Узкая улочка остывала после дневного зноя. Закатное солнце ложилось на беленые стены длинными медовыми полосами, золотило терракотовую черепицу крыш. Пахло морем и нагретым камнем, а из лавки на углу тянуло пряностями.

День в квартале подходил к концу. Торговец фруктами накрывал рогожей корзины, женщина снимала с веревки выгоревшее белье, где-то выше по улице со скрипом затворяли ставни. Никто не спешил. Тени удлинялись медленно, и эта неторопливость была частью вечера — такой же, как соль на губах и тепло, поднимающееся от мостовой.

Томас Чен шел домой. Плечи и поясница ныли тем глухим, тупым гулом, который остается после целого дня за столом — бумаги, оттиски печатей, столбики цифр. Пришла большая партия контрактов на чай, и они с сеньором Силвой работали без перерыва. Три года назад Томас нанялся к старому португальцу клерком, теперь же они держали бюро переводов на двоих.

Усталость не давила, она разливалась ровно, по всему телу, обещая скорый отдых в кругу семьи.

— Добрый вечер, сеньор Чен, — с порога лавки окликнул сапожник.

— Добрый вечер, — отозвался он и кивнул, не сбавляя шага.

Имя прозвучало привычно, как сидит на ноге разношенная обувь. За три года оно перестало казаться чужим.

Впереди улочка сворачивала, и за изгибом уже ждал дом. Когда-то его жизнь свернула так же — только поворот был куда более крутым.

Тогда его звали Лян Юньфэй.

Темные переулки Шанхая. За спиной полыхало, и красное дрожащее зарево ложилось на стены впереди, плясало на лужах. Ее ладонь в его руке — холодная, стиснутая до боли. Они не оборачивались.

Низкая комнатушка без окон. Старый знакомый — фальшивомонетчик из триад — склонился над столом. Пахло тушью и горячим воском. Готовые документы легли перед ним — два новых человека, рожденные росчерком пера и оттиском поддельной печати.

Трюм торговой джонки. Мешки риса под спиной, тюки шелка, теснота и качка, от которой выворачивало нутро. Дни на воде слились в бесконечность. Виктория сидела рядом — бледная до серости, с запавшими глазами, — и он сжимал ее руку, иногда задерживая собственное дыхание, чтобы лучше слышать ее.

Макао на рассвете. Колокольный звон, крики чаек, соль на потрескавшихся губах. Берег, которого он не знал, но при виде беленых домиков и церковных шпилей на холме в утренней дымке ему вдруг стало легче дышать.

Бежать в Макао подсказал Робертс, когда Лян приходил к нему за советом перед неудавшимся побегом. Старинная португальская колония на юге Китая, гдемиссионер когда-то начинал свой путь. Земля, где смешанным браком никого не удивишь, и куда не дотянется рука британского закона.

Робертс написал рекомендательное письмо к отцу Мануэлу из миссии Святого Лаврентия. Седой португалец прочел письмо, поглядел на них и не стал задавать лишних вопросов.

Их крестили в католичество под прохладными сводами, в запахе ладана и воска. Лян стал Томасом, Виктория — Анной. Обвенчались тихо, без гостей.

Потом — лазарет при миссии, и он у двери, которую перед ним затворили. Изнутри доносились женские голоса и ее стоны, а после — крик, долгий, на исходе сил. Он ничего не мог поделать. Только стоять и сжимать кулаки.

Из китайского квартала доносилась колотушка ночного сторожа. Час Свиньи сменился часом Крысы. Потом часом Быка. Потом часом Тигра. Когда за дверью становилось тихо, эта тишина была страшнее крика: он ловил ее, не дыша, и ждал, что дверь отворится и ему скажут, что он потерял их обеих.

А потом ее крик оборвался другим криком — тонким, сердитым, незнакомым.

Колени подкосились, и он сполз спиной по стене на пол коридора, прежде чем понял, что плачет.

* * *

Лян остановился у своего дома.

Дверь подалась, и навстречу хлынуло тепло — запах риса, жареной рыбы, дымок от очага.

— Баба! Баба!

Юньмэй неслась к нему через прихожую — неуклюже, вперевалку, разбрасывая по дороге деревянные кубики. Косички растрепались, круглые щеки раскраснелись. Она тараторила на ходу, и в ее лепете мешались китайские, английские, португальские слова. Никто, кроме нее, не разобрал бы этой смеси, да и она едва ли разбирала.

Лян наклонился, подхватил ее под мышки, подбросил — она залилась тонким смехом. Прижал ее к себе. Юньмэй тут же обхватила его за шею, уткнулась носом в воротник и принялась рассказывать что-то важное, не смущаясь тем, что ее не понимают.

— Ты вернулся.

Виктория появилась в дверях кухни. Простое домашнее платье, фартук, рукава закатаны до локтей. Руки в муке, и на щеке — белая полоска, там, где она, должно быть, отвела прядь волос тыльной стороной ладони.

— А я уж думала, сеньор Силва тебя сегодня не отпустит. — Она вытерла руки о фартук, взяла у него из подмышки папку с бумагами, отложила на комод.

— Едва вырвался, — отозвался Лян. — Сказал, что дома меня ждут две очень требовательные дамы.

— И не соврал. — Уголок ее рта дрогнул.

Из кухни выглянула А-Поу — пожилая кантонка, маленькая и сухая, с гладко зачесанными седыми волосами и невозмутимым морщинистым лицом. Она пришла к ним служанкой незадолго до рождения Юньмэй и за три года незаметно стала чем-то большим.

Говорила мало, работала усердно, но порядок в доме держала твердой жилистой рукой. Юньмэй, едва выучившись говорить, окрестила ее «А-Поу» — бабушка. С тех пор все в доме звали ее именно так.

Она коротко кивнула, чуть заметно скользнула глазами по малышке — все ли в порядке, — и снова скрылась за дверью. Оттуда донесся частый стук ножа по доске.

За столом Юньмэй устроилась на высоком стульчике, который Лян сколотил для нее из светлого дерева. Есть ей дали свою ложку — это было ее главное достижение последнего месяца. Половину каши она отправляла в рот, половину — мимо: на подбородок, на слюнявчик, на стол.

Размазала по