Исмея. Все могут короли - Кейт Андерсенн

Она тихо всхлипнула. Отложила письмо. Встала, обнимая себя за плечи, сделала бессмысленный круг, скрипя подошвами по снегу. Присела на корточки, протянула руки к огню.

— Ему не хватает меня… — пробормотала. — Мне тоже, Видящий свидетель, мне тоже…

И, съежившись, горько заплакала.

— Как бы я хотела, чтобы он был рядом сейчас… хоть на мгновенье… Я же запрещала ему уходить одному!

— Кьек!

— Знаю, на сей раз ушла я… Будь проклят этот трон!

Ис зло отерла щеки и вернулась к письму, упавшему в снег по ту сторону бревна. Стряхнула мерзлые снежинки, шепотом стала читать вслух:

«Завтра совет… вернее, уже сегодня. Первый, но вряд ли последний. Мне нужно придумать убийственный довод… чтобы сплотить дома сеньории и народ. Ума не приложу, что это может быть. Сеньория не верит в необходимость Просвещения. Народ на верит в необходимость сеньории и монархии в принципе. А я не верю в пользу военного конфликта. Одна та ночь после взрыва, устроенного отцом, превратила Нижний город и дворцовую площадь в руины. Если бы не драконы и сирены, не представляю, как получилось бы остановить начавшееся в ту алую ночь кровопролитие.

И как хорошо, Исми, что у тебя такие верные друзья и слуги, которые помогли укрыть тебя от всего этого. Прости, прости, что втянул, не подумав о последствиях. Не предвидев. Каюсь, в приморском песке каюсь. Это было по отношению к тебе бесчеловечно. Обещаю… впредь стараться думать. Но предупреждаю — я далеко не такой способный, как ты думаешь. Зато — последний эгоист, потому что и раскаиваюсь не до конца: ведь будь я капельку рассудительнее, мы бы не встретились. А это… подарок свыше, Исми. Для меня. И, смею надеяться… ведь ты назвала меня сокровищем… Что и я оставил в твоей памяти не только ужасы.

Целую в лоб и шлю тебе рассвет, Исми… Утренняя звезда одна осталась над Зеркальным морем, совсем скоро».

Ис сжала письмо в кулаке.

— Не только… Совсем не оставил…

Первый луч из-за виднеющегося в прогалине горизонта ударил прямо в глаз. Императрица зажмурилась, заслонила лицо ладонью.

Утро.

— Спасибо за рассвет… Получила…

И схватилась за карандаш, разминая озябшие пальцы, согревая попеременно облачком теплого дыхания.

«Знаешь, была в моем Стольном одна… заря. Когда приедешь, покажу тебе ее памятник. Она нагло украла мою первую любовь, но теперь я понимаю… что когда такое… это та самая „алхимия“, с которой ничего нельзя поделать.

В общем, тогда я была в ситуации, чуточку похожей на твою: разрозненные общины, которые никакими кнутами и пряниками не сплотишь. Потому как они умнее. И знаешь, что она устроила? Представление в Опере. И заставила пригласить их всех, сыграв на гордости и любопытстве. Открыла лавку всяких разностей из всех уголков Империи. И сказала: пусть люди узнают друг друга, путешествуют. И поймут, что оно правда стоило того. Идею мне выдал влюбившийся в нее по уши Фарр, и сначала я собиралась его высмеять. Но… потом поняла, что хуже уже не будет. И попробовала. И это… сработало, Мир. Может, тебе попробовать нечто похожее? Не убеждай совет. Просто… пойди и сделай так, чтобы они увидели, что-то, как видишь ты — лучше для них всех. Сами. Когда люди думают, что сами пришли к какому бы то ни было выводу, они и держатся за решения тверже.

Ты придумаешь, непременно. Целовать в лоб уже поздно, да? Но я все равно… пришлю тебе поцелуй в лоб. Про запас. Ночь закончилась, Мир. И откровенности тоже. Живи ярко, как ты умеешь».

Она еще поцеловала записку, прежде чем привязать к лапке Исмеи. И долго смотрела уменьшающейся черной точке вслед.

— Было или не было?.. — прошептала приподнявшему бок над миром солнцу.

Посмотрела на криво исписанные листки. Сгребла, прижала к сердцу. Было. Последнее полено в костерке громко треснула. Но Ис уже мирно спала на своем бревне, укрывшись плащом.

— …двадцать, говорю же!

— Ис!..

Ее плечо кто-то затормошил.

— Вот убегу, и тебя загрызут насмерть — будешь знать, как задирать девушек!

— Пташка?.. — пробормотала, сонно поворачиваясь на спину, — ну что ж так громко?..

И… упала в снег.

Потрясла головой, мгновенно просыпаясь, не чувствуя тела. Солнце стояло уже куда выше, чем… прежде. Ах! Письма!

Над нею, роющейся в снегу и карманах, стоял Барти, криво опирающийся на злую Кору. Бледный, как покрытая белым земля.

— Как можно было, Исмея… — пробормотал он. — Мы так волновались!

— Говори за себя, Блэквинг, — фыркнула из-под его плеча нахохлившаяся пташка. — Я вот — ни капли.

— Я просто… рассвет встречала.

Раз, два, три… все на месте. А сколько их было?.. Три? Кажется, что там был целый мир, и его так мало, и…

— Все как в тот день! Просыпаюсь — а тебя нет. Я боялся… что снова что-то плохое случилось.

Исмея улыбнулась, так и сидя в снегу, погрозила охапкой записок.

— Это не плохое. Совсем не плохое. Но вот то, что ты встал — плохо. Разве тебе не положен постельный режим?

— Какой постельный режим, когда нависла угроза похищения монарха… — потупился Барти Блэквинг.

И поморщился — ведь он больным боком на Коре висит, ну, честное слово! Исмея вздохнула и, кряхтя, поднялась. Встала по другую сторону от Барти, поднырнула под плечо. Он тяжело дышал и парня лихорадило.

— Эх, угроза похищения… Меня похитили раз, Барти, и больше никому этот подвиг не повторить, поверь… Дойдешь?..

У Барти открылась рана, началась лихорадка, и делегации пришлось задержались до вечера — ехать дальше решили ночью.

Вот не было печали.

Исмея лежала на шкуре, укрывшись плащом, и смотрела в неровный, изрытый символами потолок. Неровный свет огня. И не кончается ведь масло?.. Кто пополняет его запасы?

Барти пробормотал, что в Буканбурге это делают рабы. Стоит подумать об отмене рабства. Однажды. Когда со всем этим... справятся.

Барти будет жить. Просто… сдурил. Ведь можно было разбудить друидов, чтоб спросили деревья… А не лезть самому. Ну, Барти Блэквинг… Голова два уха. Хорошо, хоть выздоровеет. Кору опять пришлось отпаивать от потрясения. И слушать ужасы о смерти Леи и Хнора.

Быть правителем так трудно.

Когда Ниргаве говорила, что ей нечего бояться, она знала?.. Что будет так много, чего бояться, по дороге? Так много, как выразилась Тиль,