Наши лучшие дни - Клэр Ломбардо

Когда Майлз вошел в аудиторию, Венди начала вертеться. Думала, ряды гудят тем особым девчачьим гулом, какой встречает появление обаятельного преподавателя. Ничего подобного. Возможно, первое впечатление обмануло Венди. Она перевела взгляд на преподавателя. Да нет же, вот он, достает из сумки учебники, запускает пальцы в седеющую шевелюру (а с виду молодой, рано ему еще седеть). На мгновение мелькнула в кармане яркая полоска, в которой Венди опознала пачку сигарет «Американ Спирит». Ну и где глаза у одногруппниц?

Венди достала блокнот, тряхнула головой, откидывая с лица волосы. Тут-то преподаватель и выцепил ее взгляд, и Венди поняла: этот мужчина будет принадлежать ей. И заулыбалась – по-дурацки, не контролируя лицевые мышцы. Точно так же улыбаются (точнее, ухмыляются) горе-остряки, не умеющие дождаться, пока будет уловлена суть их глупых шуток. Венди это всегда бесило, и вот она сама склабится, остановиться не может. Ну не дичь ли? Преподаватель между тем откашлялся, пожевал нижнюю губу (Венди только предстояло узнать, что это у него признак нервозности).

– Друзья, – заговорил он, постучав костяшками пальцев по столешнице, – прошу минуточку внимания.

Тишина наступила, хоть и не сразу. Он присел на край стола, покрытого убогой клеенкой, и сунул руки в карманы. На правом запястье сверкнул корпус часов – лаконичных и шикарных. «Картье». Венди сразу узнала марку, не зря ведь несколько лет кряду она была вроде шута для отпрысков пригородной элиты.

– Меня зовут Майлз Эйзенберг. Я буду вашим преподавателем в текущем семестре.

Далее Майлз Эйзенберг предложил разрядить обстановку. Его взгляд снова упал на Венди.

– Может быть, вы начнете?

Венди для подобных ситуаций родилась. Она села прямее, расправила плечи и лишь тогда ответила:

– Я? Почему нет?

– Отлично. Выбирайте себе пару. Устроим интервью. Надо же нам узнать друг друга получше. Итак, на кого пал ваш выбор?

Венди сглотнула, скрестила ноги и распахнула глаза.

– На вас. Не возражаете?

Послышались смешки. Майлз Эйзенберг густо покраснел:

– Н-нет. Не возражаю. На меня так на меня. Все остальные, пожалуйста, разбейтесь на пары… На дискуссию даю… – Он посмотрел на часы. – Пять минут.

Слишком много времени выделил, но Венди уже завелась. Встала, шагнула к учительскому столу, к будущему своему супругу.

Тем же вечером они с Майлзом Эйзенбергом вступили в его холл (а не в прихожую), который был частью особняка в одном из лучших чикагских районов – в Гайд-Парке. Через несколько секунд Венди обнаружила себя сидящей верхом на распростертом Майлзе и выдала:

– Еще хоть слово услышу на тему «Ты для меня слишком молода» – найду себе на вечер какого-нибудь озабоченного пятнадцатилетку.

Майлз рассмеялся, откинул волосы со лба Венди:

– Но ты же моя студентка!

Да, Венди эта мысль уже посещала. Дважды. В первый раз – когда, присев на краешек учительского стола, она рассказывала Майлзу о своей работе в «МакКормик и Шмикс», второй – полчаса назад, когда они с Майлзом целовались в машине (в «Ауди», между прочим). Подумала: вот что значит судьба – влюбиться в преподавателя колледжа, который вдруг оказывается тайным миллионером.

– Слушай, вот ты преподаешь для кучки придурков – а смысл? Ведь одна только твоя «Ауди» стоит в миллион раз дороже, чем они все, вместе взятые, со всеми потрохами! – спросила Венди еще в машине, когда они с Майлзом прервали затяжной поцелуй.

– Так я чувствую, что не зря живу на свете.

Ответ впечатлил Венди. Надо же, человек делает некое дело не ради заработка, а потому, что у него к этому делу способности, потому, что оно радость приносит. Теперь, в холле, игриво потершись о Майлзов лобок, Венди вспоминала, какой он стоял перед классом – трогательно неловкий, удивительный.

– Я документы заберу, – объявила Венди. – Все, можешь считать, что уже забрала. Больше я не твоя студентка.

Майлз запрокинул голову:

– Слушай, Венди, это просто сюр какой-то.

– Хочешь, чтобы я ушла? Так я могу, – пригрозила Венди, очень надеясь, что говорит убедительно.

Глава двадцать вторая

Рождественское чудо – это когда ближе к вечеру открываешь дверь, а на пороге Бен стоит, капюшон, посеребренный изморосью, на глаза надвинут. Грейс до того обрадовалась – даже забыла, что на ней трусы-боксеры с енотами и футболка со школьного выпускного с соответствующей символикой.

– Откуда ты взялся? – Грейс отступила, пропуская Бена в прихожую.

– Что это ты напялила, Соренсон?

Бен игриво дернул ее за хвост, обозрел комнату. Грейс проследила его взгляд: вот он упал на диван, только-только ею покинутый, на одеяльное гнездо, увенчанное «Призраком дома на холме». С улыбкой Бен повернулся к Грейс:

– Знаешь, я вообще-то рассчитывал, что застану тебя в костюме пастуха и на низком старте. Ты разве не собираешься петь рождественские хоралы?

– Извини, что разочаровала.

Общение с Беном в последнее время было для Грейс почти единственной отдушиной. (Среди прочих радостей – просмотр документальных фильмов про убийц и вылазки в бар в компании флейтистки по имени Кэндис. Девица с придурью эта Кэндис, подрабатывала помощницей бухгалтера.) Работа – сон – работа – сон, другого Грейси ничего не видела, оживала только при появлении Бена.

Вот надо ей проявить инициативу или не надо? Грейс не противилась, когда Бен целовал ее (всего дважды, и оба раза Бен и Грейс изрядно набрались). Удовольствие пополам со страхом: куда ей руки девать и можно ли повиснуть на плечах Бена – в смысле, не слишком ли Грейс для этого громоздкая? И не слишком ли крепко присосалась – вдруг Бен уже не прочь оторваться, а ее жадный рот не отпускает? Что подозрительно – Бен ограничился теми двумя приятными, но краткими контактами. С ума сойти, какой он терпеливый, какой… хороший. Даром что те два раза кончилились ничем, по-прежнему приглашает Грейс то в бар «Возвращайся» пива выпить, то в парк Беркли протрястись. Уж наверное, потому, что ему приятна ее компания.

А теперь вот явился прямо домой, да еще в Рождество. Осматривает ее обиталище, в частности неприглядное диванное гнездо с романом Ширли Джексон.

– Похоже, ты занята, но, если вдруг дел поубавится, я бы с радостью тебя куда-нибудь вывел.

– В смысле, чтобы убить?

Бюстгальтера на Грейс не было, она сегодня не принимала душ и даже не чистила зубы. Волосы кое-как собрала на затылке – остается надеяться, что неопрятный пучок, наскоро взбитый руками, имеет хотя бы отдаленное сходство с прической «бабетта».

– Кстати о Рождестве, Соренсон. В толк не возьму, почему ты отмечаешь этот праздник в одиночестве и трусах с енотами, имея кучу любящих родственников на другом конце страны.