Наши лучшие дни - Клэр Ломбардо

– Джона, а ты читал «Гринча»? – спросил Уотт, забравшись на стул рядом с Джоной.

– А как же. «Все Ктоты, что жили спокойно в Ктовилле…»[129] Ну и далее по тексту.

– Мама, Джона тоже знает! – изумился Уотт.

– Да, родной, это очень впечатляюще, но не лучше ли…

– Я почитаю для Эли, – выдавил Мэтт, обернулся к Джоне и бросил: – А ты Уотту читай.

Вайолет выскочила из комнаты, а Джона вслед за Уоттом, Мэттом и Эли опасливо поднялся на второй этаж и двинулся коридором.

– Только сначала зубки почисти и пижамку надень, – наказал Мэтт.

Уотт рванулся в ванную, Эли потопал за ним.

– Ты как вообще – не против? – спросил у Джоны Мэтт. Будто Джона собрался на самолете улететь.

– Да нет. Не проблема вообще.

– Если что – я в спальне напротив, – продолжал Мэтт.

Сколько же в них желчи, в этих людях. Ведут себя, будто Джона не просто ходячая головная боль, но еще и пресловутый Опасный Незнакомец, точнее, жалкая карикатура на такового.

– Понял, – ответил Джона, но лишь потому, что перед ним возник Уотт (переодевание в пижаму заняло секунды три, не больше), взял за руку и потащил к себе в комнату, где продемонстрировал внушительную коллекцию машинок бренда «Мэтчбокс» (бывает же у людей столько всякой всячины). Не без труда Джоне удалось загнать Уотта в постель.

– Ложись рядом, – сказал Уотт.

– Что? Я… я лучше сидя.

И Джона сел в изножье кровати и раскрыл на коленях персональную Уоттову книжку «Как Гринч украл Рождество». Глядел в потолок (дизайн – звездное небо с подсветкой, все как надо) и думал: до чего повезло этим малышам, сколько они имеют с самого рождения вещей, игрушек (взять кровати в виде гоночных машин, взять гитары!). А как родители их любят! Эх!

– А ты с Лумисом живешь, да? – Уотт все вертелся под одеялом. – А ты любишь собак?

– Нет.

– Почему?

Вайолет говорила, что Уотт крайне стеснителен. А Джона видел другое – с каждым разом малыш все больше раскрепощается. Неужели Джона тому причиной? Интересно, рассердится Вайолет, если выяснит, что они с Уоттом не читали «Гринча»? Может, у нее план – сто тысяч слов впихивать ребенку в голову каждый вечер. Чтоб умнел. Чтоб был лучше всех. Если Уотта в Йельский университет не возьмут, пожалуй, Вайолет до причины докопается. Джона крайним будет.

– Так ты придешь на мое выступление?

Очуметь, сколько надежды в голосишке.

– Пятого января, в десять часов.

Джона представил Уотта с миниатюрным блокнотиком-ежедневником, вроде того, который есть у Вайолет; вид самый комичный. Хотя Джоне сейчас не до смеха. Пятое января, говорит Уотт. Джонин день рождения седьмого января. Вайолет вообще об этом помнит? Вот Мэрилин – та в календаре дату кружочком обвела, хочет устроить настоящий праздник, типа ужин в ресторане для новых Джониных школьных друзей. Джона уже сказал, что будет рад посидеть с ней и с Дэвидом. Уже прикидывает, до чего славно отмечать день рождения с симпатичными людьми. До чего славно день рождения просто отмечать.

– Постараюсь, братишка.

– А давай лучше споем, Джона? Вместо чтения? Мама мне иногда поет.

Поющая Вайолет. Невообразимое что-то.

– Ты не по адресу обратился, малыш.

– Я не понимаю.

– Это значит, что я не умею петь. Хочешь – пой, я послушаю.

На минуту повисло молчание. И вдруг:

– Джона, а Санта-Клаус – настоящий?

Блин. Вот он влип.

– Джекс говорит, Санта не настоящий, – продолжал Уотт.

– Что еще за Джекс?

– Один мальчик в садике.

– А ты ему скажи, что у него имя дурацкое.

– Ну а про Санту – Джекс прав?

Полное впечатление, что Джона угодил на телешоу – одно из тех, куда заманивают ничего не подозревающих людей, где какой-нибудь вундеркиндик уж спросит так спросит. А ты барахтайся – может, и выплывешь.

Уотт смотрел выжидательно.

– Тебе сколько лет? Пять, да?

– Летом будет шесть.

Сам Джона про Санта-Клауса узнал в семь. Был в одной из патронатных семей пацан, маниакально-депрессивный атеист – Рождество остальным портил. Хотя с Джоной у него не сработало. Потому что Джона и раньше подозревал насчет Санты. Даже не так – Джона этого субъекта опасался. Нет, ну правда: ты себе спишь, а чужой дед в костюме с меховой оторочкой в спальню твою проникает, пялится на тебя, беспомощного…

– Санта… он… его не то чтоб нету, но он и не совсем…

– Откуда же тогда подарки?

Уотт казался не столько травмированным, сколько снедаемым любопытством. Глазенки вытаращил – видно, что не отстанет, пока все ему не скажешь. Удивительно похож на Вайолет, снова отметил Джона. И странно, что они с этим малышом – дети одной матери. Вдруг он и сам – периодически, бессознательно – копирует Вайолет мимикой? А что, если Джона унаследовал от Вайолет эту идиотскую манеру – выдавать сведения, которые лучше держать при себе? Ляпнул же он Райану про Лизу и типа в «Субару».

Джоне понадобилось с полминуты, чтобы сообразить: это не просто так у него волосы на затылке зашевелились – это его взгляд чей-то сверлит. Он сел ровнее. Точно: Вайолет, мертвенно-бледная от ярости, застыла в дверном проеме.

– Джона тебя поддразнивает, тираннозаврик мой. – Вайолет шагнула в комнату. – Пожелай-ка ему спокойной ночи.

Малыш, наверно, и впрямь устал. Он еле-еле махнул Джоне ручонкой; глаза уже были закрыты, отяжелевшая головка тонула в подушке. Может, завтра он про их разговор и не вспомнит. Вайолет присела рядом с Джоной, но на него не глядела. Умудрялась создавать впечатление, будто Джоны вовсе нет.

Он направился к двери. Вайолет между тем нашептывала Уотту:

– Санта – настоящий, даже не сомневайся, солнышко. И он обязательно спустится по трубе в камин бабушки и дедушки – тех, которые живут в Сиэтле.

Не представляя, что делать, Джона так и стоял в дверях. Смотрел на эту парочку. Вайолет пальцем медленно выводила круги на Уоттовой грудке. А голос! Весь металл достался Джоне, с Уоттом она говорила и тише, и глуше – идеальная тональность для усыпления малышей. А потом взяла да и поцеловала сына.

Джона отвернулся.

– Я тебя люблю, пирожок мой сладкий, – ворковала Вайолет. – Сладких снов, родной.

Она поднялась, щелкнула выключателем, на цыпочках пошла из комнаты. Джона посторонился. Вайолет закрыла за собой дверь. И набросилась на Джону:

– Ты за каким дьяволом язык распустил?!

– Уотт сам спросил. Я растерялся, ну и сказал. Не врать же ему было.

– Не врать? Да разговоры с детьми на девяносто процентов состоят из вранья!

– Вайолет, полегче. – Это вышел из детской Мэтт. – Не