Наши лучшие дни - Клэр Ломбардо

Или Грейси в младенчестве? Снова навернулись слезы: Грейс подросла, слово «младенец», применяемое к ней четыре года назад, когда она, туго спеленатая, таращилась на Дэвида в пустой больничной палате, уже не годится, поскольку имеет мужской род. В глазах защипало.

– Папа, что такое «всегда»? – пролепетала Грейси; впрочем, Дэвид видел: она вот-вот уснет. – И почему ты такой нарядный?

– Тише, маленькая. Все хорошо.

– Ты грустный? Почему? – Она сунула пальчик в рот, а свободной рукой обняла Дэвида.

– Нет, Гусенок, папа не грустный. – Дэвид понянчил Грейс лишнюю минуту, затем уложил под одеяло. – Папа совсем, совсем не грустный, малышка.

Он прошел в их с Мэрилин комнату, сменил траур на домашнюю одежду, спустился в гостиную. Мэрилин, все еще в черном платье, сидела по-турецки на диване с бокалом вина. Туфли на высоких каблуках она сбросила, не потрудившись поставить ровно. Запрокинутая голова покоилась на диванной подушке.

– Поесть я заказала, доставят через двадцать минут, – сообщила Мэрилин, не открывая глаз. – Вайолет висит на телефоне. Лиза принимает душ. Венди вышла во двор. Она в полном восторге, что будет пицца. Говорит, ничего сегодня не ела, кроме тела Христова.

– Пойду проверю, как она там, – сказал Дэвид.

– А кто у нас самый энергичный парень во всем Иллинойсе? – улыбнулась Мэрилин. – Только сначала поцелуйте меня, доктор Стрэндж[126].

Дэвид повиновался. От Мэрилин слабо пахло привычным ее парфюмом и куда сильнее – ароматизатором воздуха из похоронного бюро.

– В повседневной одежде ты мне больше нравишься, милый.

Родители решили: вместо того чтобы маяться на прощании с покойным под взглядами дотошных родственников, в непосредственной близости от раздутого трупа, пускай Венди лучше прогуляется с Грейси по парку, а потом уложит ее спать. Склониться над гробом Венди так и не нашла в себе сил, так и не простилась толком с дедушкой, который был ей другом, когда весь мир от нее отвернулся. И вот дедушка мертв, и смерть спровоцировала Венди рассказать четырехлетней сестренке о бесконечности Вселенной – даром что для самой Венди (давно, в детстве) концепция бесконечности стала причиной ночных кошмаров. Родиться старшей в семье – само по себе несправедливость, но этого мало. Изначальная несправедливость усугубляется в случаях, когда родители, вверив тебе младшую сестренку, рассчитывают на твой такт. Тебе следует оберегать дитя от травмирующей информации, но миссия-то, переложенная на тебя отцом и матерью, практически невыполнима. С другой стороны, Грейс такая душка – можно ли сердиться на нее за вопрос, страшный в своей безусловной наивности? Ладно хоть папа появился вовремя. Выручил Венди. Как, наверно, ему тяжело сейчас, когда его собственный отец лежит в гробу; как мучительно сознавать, что больше они не увидятся.

– Привет, Венздей, – раздалось за спиной.

Венди, сидевшая на крыльце, вздрогнула. Сигаретку бы сейчас, думала она еще мгновение назад. Кажется, впервые до нее дошло: отец – ранимый человек, и даже больше – отец переживает не только по поводам, связанным непосредственно с мамой, Венди и ее сестрами.

– Как ты, родная? – спросил он, садясь рядом, обмякая всем телом.

Венди пожала плечами.

– Тяжело тебе сегодня пришлось. Что ж поделаешь.

– Я… всего только… – Венди качнула головой.

Папа обнял ее:

– Солнышко, ты не виновата. Все хорошо, Венди. – Он погладил ее предплечье. – Просто день такой сегодня… трудный, – вымучил папа.

Венди кивнула, не отстраняясь (вышло, что боднула отца в грудь). Он устроил подбородок на ее макушке:

– Тяжелый день, словом.

– Слушай, пап… А как они называются – ну, люди, которые гроб несут? – Венди чуть подалась назад, напрягла позвоночник, готовясь к главному вопросу.

– Так и называются – несущие гроб. А что?

– А дедушкин гроб кто завтра понесет?

– Я понесу. С двоюродными братьями. И пара человек из похоронного бюро.

– Да ведь они дедушку совсем не знали!

– Почти всем дедушкиным друзьям уже за восемьдесят. Придется привлечь посторонних людей.

– А женщины… женщины гробы носят?

– Я лично никогда не видел.

– Но это не запрещается?

– Мне кажется, когда речь идет о проводах в последний путь, разрешается все, что говорит о любви к усопшему. А почему ты спрашиваешь?

– Я подумала: а если и мне тоже… ну… присоединиться?

Дэвиду стало трудно дышать – подкатило к горлу что-то вязкое.

– Ты хочешь нести дедушкин гроб?

– Да. Хочу. Папа, это ведь нормально? Правильно? Это не будет выглядеть, как если…

– Нет-нет, не будет, конечно, – ответил Дэвид после паузы. – Ты моя умница.

Как ни странно, последовавшие дни запомнились Венди как счастливые. Она не цапалась с сестрами, а по утрам, спустившись в кухню, заставала родителей целующимися – впервые после многомесячного перерыва. Венди чувствовала себя взрослой и понимающей и не уставала удивляться, как трагедия – смерть родного человека – смягчает сердца оставшихся жить дальше.

Часть четвертая

Зима

Глава двадцать первая

Постучав отрывисто и коротко, исключительно в качестве предупреждения, вошла Джиллиан. Без улыбки, но и не с каменным лицом; нет, лицо было, если так можно выразиться, пластичное, обнадеживало вероятностью улыбки.

– Ну, Лиза, и как мы себя чувствуем?

Кто это «мы»? Лиза и ребенок? Лиза и Райан? Лиза и… Джиллиан?

– Хорошо, – ответила Лиза, хотя ни в одной из пар отношения нельзя было охарактеризовать этим словом.

Джиллиан положила на стол Лизину медкарту и принялась, не жалея санитайзера, обрабатывать себе руки.

– Честно говоря, ваш визит для меня неожиданность.

Еще бы! Лиза избегала Джиллиан с того катастрофического телефонного звонка. Плановые осмотры проходили у других врачей. Но, когда ушел Райан, Лиза расклеилась. Вернулись страхи, вспомнилось, чего ради она вообще настаивала на том, чтобы наблюдаться именно у Джиллиан. Эта женщина хорошо знает их семью. Эта женщина, возможно, является даже Лизиным талисманом. И – как знать? – оправданием ее поведения.

– Я хотела извиниться, – промямлила Лиза.

Джиллиан вскинула брови.

– Меня гражданский муж бросил, – неожиданно для себя сказала Лиза. – Отец ребенка.

Последовала пауза.

– Я вам сочувствую.

– Не подумайте – я не хочу подать это обстоятельство как оправдание. Просто на меня столько всего навалилось…

– Может, Лиза, вы и не хотите – а все равно подаете. Кстати, оправдание, чтоб вы знали, неубедительное, учитывая, в чем вы меня посмели обвинить.

Лиза здорово перетряслась – вдруг, думала она, Джиллиан все расскажет папе? Но шли дни, папа ничего такого не говорил, и Лизу стало потихоньку отпускать. Сейчас, наедине с Джиллиан, только что не корчась от стыда, она поняла: рано расслабилась.

– У меня, Лиза, незапятнанная репутация – понимаете ли вы это? Ко мне заранее записываются, на следующий год мест уже нет. Я