Проклятье жрецов Египта - Таруна Поддубная

на плечи, на волосы, застучала по краю саркофага, где лежала Бастет, все еще скованная магией Проклятого и от этого еще более злая в своей беспомощной ярости. Она дернулась, попыталась подняться, но невидимые узы держали ее крепко, только сухие пальцы мумии судорожно впивались в камень, а в глазах металось бешенство, уже почти не отличимое от паники.

— Они идут, очень целеустремленно. Как быстро они добрались! Наши старания остаться наедине точно провалились. — подытожила я, хотя все и без того это понимали.

Где-то наверху, далеко, но не настолько, чтобы можно было ошибиться, снова прокатился удар. Не случайный. Целенаправленный. Такой, которым ломают древний камень, когда точно знают, что за ним кто-то есть и что времени на деликатность уже не осталось. Да и за стенами остались не те мужчины, которые сдаются. Судя по звукам, они не стали драться, а наоборот — объединили усилия.

Проклятый не оглянулся на потолок. Только на миг прикрыл глаза, будто прислушиваясь — не к звукам даже, а к тому, как сама пирамида отвечала на вторжение, а потом снова посмотрел на меня.

— У нас осталось меньше времени, чем я надеялся. Я хотел, чтобы все прошло тихо, спокойно, даже в какой-то степени по-домашнему. Но видимо все пройдет по законам времени, в котором все началось. Все будет добровольно-принудительно. — сказал он. — Значит, будем делать то, что должны, без лишних попыток щадить чьи-либо чувства.

— Очень обнадеживающее начало, — сухо бросил Сергей, поднимаясь и отряхиваясь.

Он теперь стоял так, будто в любой момент готов был шагнуть — либо ко мне, либо к проклятому, либо к саркофагу — в зависимости от того, кто первым сделал бы неверное движение. Ингвар держался чуть в стороне, но я слишком хорошо видела по его лицу, по напряжению плеч, по стиснутым зубам, что спокойствие ему сейчас давалось едва ли не тяжелее, чем Бастет — ее бешенство.

— Ты хочешь, чтобы мы просто поверили тебе на слово? — спросил он, и холод в его голосе звенел почти так же отчетливо, как удары наверху. — После всего увиденного? После того, как ты затащил нас сюда, запер Бастет в ее саркофаге и говоришь о ритуале так, будто обсуждаешь ужин? В котором, похоже, главное блюдо — мы?

Проклятый чуть повернул к вампиру голову, и на его лице мелькнуло что-то вроде усталой насмешки.

— Нет. Я хочу, чтобы вы уже наконец поняли одну простую вещь. Слово «выбор» в этой истории умерло очень давно. Остались только последствия того, что мы сейчас сделаем или не сделаем.

Бастет зашипела, выгибаясь в саркофаге.

— Не слушайте его! — крикнула она, и голос ее сорвался на злой, рваный хрип. — Он все такой же! Все такой же, как тогда! Всегда говорит так, будто выбора нет и есть только одно единственное решение, его решение!

— А ты всегда умела превращать чужую боль в свои острые кинжалы, — тихо ответил Проклятый, даже не повернувшись к ней до конца. — И именно поэтому мы сейчас здесь, любимая. Мы идеально подходили друг другу.

— Не называй меня так! Ты не имеешь права! Вы обещали защитить меня, но не смогли. Если бы тогда я не встретила вас, ничего бы этого не было! Не было бы веков проклятья и погребения! Это вы во всем виноваты и теперь пытаетесь исправить свою ошибку!

Бастет дернулась снова, и магические путы вокруг ее тела вспыхнули темным золотом. Я невольно шагнула ближе, не к ней даже, а к самому центру этой страшной сцены, потому что чем дальше все шло, тем яснее я понимала: если позволить проклятым — всем троим — сейчас захлебнуться только старой обидой и ненавистью, мы не продвинемся ни на шаг. А удары наверху тем временем становились ближе.

— Хватит, — сказала я жестче, чем собиралась. — Все вы! У нас нет времени на бесконечный повтор обстоятельств вашей смерти. И слушать, что тогда произошло, и кто из вас в чем виноват. Это ваше история, ваша боль и ваша трагедия. Нас это касается минимально, да и то — не по нашему желанию.

Проклятый перевел взгляд на меня, и в эту секунду промелькнуло что-то странное, почти уважение. Бастет же уставилась так, будто хотела прожечь во мне дыру.

— Ты ничего не понимаешь, Врачевая, — прошептала она. — Ничего. Ты думаешь, это вся эта ситуация — про любовь? Про романтическое прощание между тремя влюбленными? Про шанс на новую жизнь? Нет. Это про то, что мир наконец должен заплатить за все, что было сделано. А они хотят отнять у меня даже это. Разве тебе нравиться быть всегда на привязи у Глав секторов? Быть обязанной заниматься тем что тебе скажут, быть привязанной к одному месту, к практически одной роли. Ты — не личность, ты — просто инструмент в их руках.

Я подошла еще ближе к саркофагу. Настолько, что снова почувствовала тот тяжелый, сладковато-гнилой запах масел, застаревшей крови и смерти. От него мутило, но я заставила себя не отступить.

— А если мир уже заплатил? — спросила я тихо. Я не собиралась отвечать на провокации Бастет в мою сторону. В отличии от нее этот мир подарил мне прекрасных любимых мужчин, даже если он взял плату такой ценой. — Если все, что вы пережили, уже было оплачено, просто вы не знаете, ведь вы были тут? Вы не могли знать и видеть, что было с теми, кто так поступил. Даже при наложении на вас проклятия и за заклинания сохранности и сокрытия своей жизнью пожертвовали многие, и не думаю, что добровольно. Ты, правда думаешь, что еще тысяча мертвых, еще одно море крови, еще один утопленный в ненависти город вернут тебе хоть что-то?

Глаза Бастет сузились и в них что-то изменилось. Почти незаметно. И этого хватило, чтобы проклятый шагнул ближе к саркофагу и заговорил, уже не как существо, знавшее только древнюю магию и проклятие, а как два мужчины, которые однажды слишком ясно видели свое будущее и теперь сами же стояли над его трупом.

— Мы хотели не власти, — сказал он. — Не храмов. Не поклонения. Не крови. Мы хотели дом. Тебя. Быть вместе. Хотели спорить о пустяках и засыпать рядом, а не быть символом чьего-то страха. Хотели прожить жизнь, а не стать уроком для тех, кто боялся, что любовь может стать сильнее их законов.

— Замолчи,