Отголоски тебя - Кэтрин Коулc

6

Нэш

— «Это было не в первый раз, Нэш».

Эти слова крутились у меня в голове, как заевшая пластинка. Этот ублюдок причинил боль Мэдди. И, как и прежде, меня рядом не было, чтобы ее защитить.

Я прижал ее к себе крепче, стараясь не задеть ушибленные ребра.

— Это не твоя вина, — повторил я, и готов был повторять столько раз, сколько потребуется, пока она не поверит.

Тело Мэдди содрогалось от рыданий.

— Я никогда не хотела быть такой... человеком, который позволяет себя бить и просто терпит.

Грудь будто треснула от её слов, пропитанных ненавистью к себе и стыдом.

— Мэдди…

Но очередной всхлип заглушил меня. Сейчас она не услышала бы ни одного слова. Все, что я мог сделать, — держать ее. Сказать своим телом, что она не одна и никогда больше не будет одна. Что я всегда буду рядом.

Сначала рыдания сотрясали ее, как шторм. Я только сильнее держал. Ничто на свете не заставило бы меня отпустить.

Не знаю, сколько мы просидели так, пока она, свернувшись у меня на коленях, не успокоилась. Постепенно рыдания перешли в прерывистое дыхание, а потом и вовсе стихли. Но я все равно не разжал объятий.

Дыхание выровнялось и стало глубже — сон наконец забрал ее. Я осторожно поднялся, двигаясь по коридору и заглядывая в каждую комнату, пока не нашел ту, где стояла кровать.

Мэдди нужно было спать. Отдых, чтобы залечить не только тело, но и душу. Я опустил ее на матрас максимально бережно. Но едва убрал руки, из ее губ сорвался тихий всхлип.

Челюсти сжались. Я обошел кровать, скинул кроссовки и лег рядом, обняв ее, как когда-то много лет назад. Стоило заключить ее в объятия, как всхлип тут же затих.

Я выдохнул — тот самый воздух, что легкие держали пленником с первого ее крика боли. Ее дыхание стало ровным, глубоким. Я слушал, как оно входит и выходит, надеясь, что этот звук утихомирит монстра внутри меня. Но его было не успокоить.

Внутри все горело. Сырые, обнаженные нервы. Вина обжигала изнутри.

Это было слишком знакомо. Слишком ужасно знакомо. Потому что я снова не был рядом.

Наши кроссовки скрипели по линолеуму, пока мы с отцом шли по коридору больницы. Слишком тихо. Только звуки шагов, приглушенные голоса и редкое биканье аппаратов.

Каждый шаг будто закручивал тугой узел в животе, как канатная качеля во дворе, когда кто-то из братьев старался раскрутить ее до предела, чтобы нас вывернуло.

Отец замедлил шаг и остановился у закрытой двери. Его взгляд встретился с моим, почти на одном уровне теперь. Рука легла мне на плечо.

— Ты в порядке?

Я кивнул, но это была ложь, и отец, конечно, понял. Он всегда понимал.

Я не мог прийти в себя с того самого момента, как мама взяла трубку. Мы все сидели за ужином, и вдруг зазвонил домашний телефон. Она встала, подошла, и я никогда не забуду, как краска ушла с её лица, как задрожали руки.

Отец поднялся и оказался рядом мгновенно, а мы с братьями и сестрой замерли. И когда ее губы сложили два слова, внутри меня что-то умерло:

— Это Мэдди.

Отец взял трубку, выслушал все, что говорил его друг из полиции. А я не мог двинуться. Но бежать хотелось, когда отец подошел ко мне. Хотелось сбежать от того, что он собирался сказать.

Но это было хуже, чем кошмар. Это было живое, настоящее чудовище.

Отец сжал плечо, возвращая меня из воспоминаний.

— Мэдди будет выглядеть не как обычно, — сказал он тихо, словно говорил с восьмилетним, а не двенадцатилетним.

— Я знаю.

— Запомни: врачи помогают ей. Она будет в порядке.

Пальцы постукивали по бедру в бешеном ритме.

— Можно мне к ней?

Мэдс нужна была мне. Все остальное не имело значения.

Отец кивнул и отошел:

— Я рядом, если что-то понадобится.

Он всегда был рядом. Потому что мой отец был полной противоположностью ее. И от этого я ненавидел себя ещё сильнее.

— Спасибо, — пробормотал я.

Я двинулся к двери и толкнул ее. В палате был полумрак, ровно столько света, чтобы можно было подойти к аппаратам или пройти к кровати.

Я сделал пару шагов — и застыл.

Мэдди. Моя Мэдс. Но это была не она. Лицо, всегда светящееся, теперь было болезненно бледным. И от этого синяки и ссадины выглядели еще страшнее. Один глаз почти не открывался, уже наливался цветами, а голову обвивал плотный бинт.

Тошнота подкатила к горлу, пока я смотрел на девочку, которую любил с детского сада. Самого доброго человека на свете. И тот, кто должен был любить ее больше всех, причинил ей боль.

— Нэш? — прохрипела она.

Ее голос вырвал меня из оцепенения. Я подскочил к кровати и сел на стул рядом. Одна рука была в гипсе, на другой — капельница и датчик пульса. Но мне нужно было прикоснуться. Показать, что я рядом.

Я положил ладонь ей на предплечье, там, где не было проводов.

— Мэдс. Почему ты не сказала?

Я бы убил его. Мне было плевать, какой ценой. Я бы уничтожил ее отца, не раздумывая.

В глазах Мэдди блеснули слезы.

— Я не хотела, чтобы кто-то знал.

Я хотел обнять ее, никогда не отпускать. Но знал, что это причинит боль.

— Он за это ответит, — прорычал я.

Она сглотнула:

— Мама так злится.

— Твоя мать — дрянь. — Потому что она знала. Должна была знать, в каком аду жила дочь. И не сделала ничего. Я никогда ее не любил. Она всегда была чуть жестче, чем нужно, и никогда не заботилась о Мэдди, как мои родители заботились обо мне. Но такого я не ожидал.

Слезы покатились по ее щекам.

— Не всем так везет, как тебе. Не у всех есть семья, которая любит.

Сердце билось в груди глухо и больно, каждое сокращение углубляло трещины.

— Я твоя семья теперь. Я люблю тебя, Мэдс. И всегда буду рядом. Всегда.

Тихий стон вырвал ее из моих воспоминаний. Она метнулась во сне, и я понял, что ребра сводят ее с ума от боли. И все равно она проехала весь путь из Атланты. Одна. Целыми днями убиралась в этом чертовом домике. От этой мысли вина только сильнее закручивала мне внутренности.

Я убрал со лба Мэдди темные пряди, и ее лицо разгладилось. Дыхание выровнялось.

Я достал телефон из кармана.

Я: У тебя есть время для пациента сегодня вечером? Буду должен.

Минуту не было ответа, потом пришло сообщение.

Док: