Развод. Я тебе (не) принадлежу - Юлия Ступина

на мгновение отвел глаза. — Ты смотрела на смерть как на единственное избавление от меня. Я больше не хочу быть твоей смертью, Аврора. Я хочу, чтобы ты просто жила. Счастливо. Пусть даже не со мной. Пусть даже я никогда не увижу, как он сделает первый шаг.

Он резко повернулся, чтобы уйти, словно это решение давалось ему ценой невероятных усилий.

— Давид! — позвала я, сама не понимая, зачем это делаю.

Он остановился в дверях, но не обернулся. Его плечи были напряжены так, словно он держал на них свод небес.

— Врач в той маленькой клинике… она сказала, что это уникальная генетическая черта. Что она есть только у тебя и теперь у него.

— Да. Мой отец называл это «меткой зверя», — он горько, почти неслышно усмехнулся. — Оказалось, это просто лишняя, невидимая ниточка, которая намертво связывает нас с теми, кого мы любим, но не ценим вовремя.

Я помолчала, слушая писк монитора.

— Приходи завтра, — сказала я, глядя в окно на огни ночного Сочи. — В десять утра. Будет обход главного врача. Он обещал провести детальное УЗИ на хорошем оборудовании. Показать его… во всех подробностях.

Давид медленно, словно не веря своим ушам, обернулся. Его лицо, до этого застывшее как маска, вдруг осветилось такой отчаянной, почти детской надеждой, что мне на мгновение стало больно в груди.

— Ты… ты действительно разрешишь мне… увидеть его? Не через судебный приказ?

— Я не могу запретить своему ребенку познакомиться с человеком, который ради него прыгнул в бездну. Но помни, Громов: один неверный шаг, одна попытка надавить, одно слово про «куклу» или «собственность» — и я исчезну так, что тебя не спасет ни один детектив мира. Теперь у меня есть на это деньги.

— Я понял, — он быстро и серьезно кивнул, и на его губах впервые за всё время появилась слабая, почти человеческая улыбка. — В десять. Я буду один. Без охраны. И с цветами, которые… которые не лилии. Какие ты теперь любишь?

— Пионы, — ответила я, закрывая глаза от накатившей усталости. — Белые пионы. Говорят, они символизируют начало новой жизни.

Когда дверь за ним бесшумно закрылась, я наконец-то позволила себе выдохнуть. Война не закончилась, нет. Она просто перешла в ту сложную, мучительную стадию, где вместо залпов тяжелых орудий начинаются долгие переговоры. Но теперь я знала точно: в этой игре я больше не «бракованный товар». Я — та, кто диктует условия мира.

Я осторожно положила руку на живот и почувствовала легкий, едва уловимый, но такой отчетливый толчок.

— Слышал? — прошептала я в тишину палаты. — Твой папа начинает учиться манерам. Посмотрим, на сколько его хватит.

Глава 7. Белые пионы и тени прошлого

Утро в Сочи после шторма всегда кажется неестественно тихим, почти стерильным. Как будто природа, осознав масштаб своего ночного безумия, теперь пытается загладить вину, подсовывая нам картинку идеального рая. Солнце, ярко-желтое и наглое, заливало палату, превращая капли вчерашнего дождя на оконном стекле в россыпь мелких бриллиантов. Воздух, пропитанный йодом, озоном и едва уловимым ароматом цветущих магнолий, проникал сквозь приоткрытую фрамугу, медленно вытесняя тяжелый, удушливый запах больничных антисептиков и казенного мыла.

Я сидела в постели, обложенная подушками, и смотрела на свои руки. Они всё еще мелко дрожали — запоздалая реакция организма на адреналиновый передоз. Под ногтями, казалось, навсегда въелась соль того безумного заплыва, а на предплечьях расцветали синяки от пальцев Давида — те самые следы, которые он оставил, вытаскивая меня из пасти смерти.

На прикроватной тумбочке лежал вчерашний плотный конверт от Давида. Я не открыла его ночью, хотя лампа горела до самого рассвета. Я боялась. Боялась, что внутри окажется очередная изысканная ловушка, замаскированная под широкое великодушие. Или, что еще хуже, я боялась поверить в то, что Громов — человек, который никогда не отдавал даже пяди своей территории — действительно способен отпустить то, что считает своей законной добычей.

— Доброе утро, боец. Ты выглядишь так, будто тебя пропустили через центрифугу, а потом забыли высушить, — в палату, как всегда без стука, заглянул Макс.

Он выглядел немногим лучше меня: темные круги под глазами, мятая футболка с логотипом какой-то малоизвестной рок-группы и три картонных стакана кофе в руках, от которых исходил божественный аромат. Марк, мой верный адвокат, остался внизу — он со вчерашнего вечера разгребал юридические последствия нашего морского приключения с полицией, береговой охраной и администрацией порта.

— Это было отчаяние, Макс, — я взяла протянутый кофе, чувствуя, как тепло пластика приятно обжигает ладони. — Самое обычное, глупое, иррациональное человеческое отчаяние. Я просто хотела, чтобы он перестал смотреть на меня как на строчку в бухгалтерском балансе.

— Твое отчаяние вчера обрушило котировки «Громов Групп» на четыре пункта за три часа торговой сессии, — Макс присел на край шаткого стула и открыл свой неизменный ноутбук. — Все деловые СМИ на ушах. Заголовки один краше другого: «Попытка похищения бывшей жены миллиардера», «Драма в открытом море», «Крах империи Громова начинается с Сочи». Рынок — капризная девчонка, он не любит, когда альфа-самцы теряют контроль над своими женщинами и своими яхтами.

— Как там «Феникс»? — спросила я, стараясь перевести тему.

— Твой план сработал с хирургической точностью. Пока Громов гонялся за тобой по волнам, мы перехватили управление тремя ключевыми тендерами. Но есть и то, что мне не нравится, Аврора. Виктория. Она не просто ушла в тень после твоего эффектного появления в «Амбассадоре». Она наняла команду кризис-менеджеров и очень дорогого адвоката по бракоразводным процессам, хотя они с Давидом даже не расписаны. Она утверждает, что у нее есть оригиналы документов твоего отца. Тех самых, из-за которых Давид когда-то поглотил вашу семейную компанию.

Я замерла, так и не отхлебнув кофе. Горький ком подкатил к горлу.

— Она хочет использовать их против него?

— Она хочет выжать из него всё до последнего цента. Она понимает, что теперь, когда ты «воскресла» и носишь его наследника, её статус «качественной модели» официально аннулирован. Она загнана в угол. А Виктория в углу — это гремучая змея, у которой отобрали антидот.

В этот момент в коридоре послышались размеренные, тяжелые шаги. Я узнала бы их из тысячи — походка человека, который привык, что перед ним открываются все двери, даже те, что заперты на засов. Макс мгновенно подобрался, закрывая ноутбук одним резким движением.

— Кажется, твой «призрак прошлого» явился ровно по расписанию. Причем без охраны. Я проверю периметр. Если услышу, что ты повышаешь голос — зайду и вскрою его систему безопасности прямо через его кардиостимулятор, — пошутил Макс, но глаза