Развод. Я тебе (не) принадлежу - Юлия Ступина

выбежала из кабинета, игнорируя оклик медсестры о необходимости забрать рецепт на витамины. Моя главная тайна, мой единственный шанс на свободу теперь имели неопровержимое биологическое доказательство. Доказательство, которое Давид найдет, если просто захочет.

* * *

Я шла по набережной, не разбирая дороги. В голове набатом стучало: «Генетическая метка. Подпись автора. Он узнает».

Внезапно я почувствовала на себе чей-то взгляд. Знаете это чувство, когда затылок начинает гореть, а волоски на руках встают дыбом? Я резко обернулась. В толпе беззаботных туристов в ярких гавайских рубашках и парео я увидела его. Серый пиджак, холодные глаза, неприметная внешность. Савельев. Он стоял у киоска с мороженым в пятидесяти метрах от меня и смотрел прямо мне в лицо. Он не прятался. На его губах играла тонкая, едва заметная торжествующая улыбка охотника, который загнал дичь в тупик. Он просто зафиксировал цель и теперь наслаждался моментом.

Я бросилась в сторону порта, путая следы в лабиринте узких улочек старого города. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Он видел, из какой клиники я вышла. Он теперь знает, что я была у врача. Савельев не просто следил, он собирал досье.

Добежав до лодочной станции, я прыгнула на борт «Чайки», едва не подвернув ногу. Дрожащими, потными руками я начала отвязывать канаты. Мне нужно было уйти в открытое море. Это было безумие — я никогда не управляла яхтой в одиночку, тем более в таком состоянии. Но оставаться на берегу, где за каждым углом мог стоять Давид, было еще страшнее.

Двигатель завелся с натужным, хриплым кашлем, выбросив облако сизого дыма. Я вывела судно из бухты, чувствуя, как руки на штурвале немеют от напряжения. И в этот момент на причале, прямо у того места, где только что стояла «Чайка», затормозил черный тонированный внедорожник. Из него вышел он.

Давид.

Он не кричал. Не бежал. Не махал руками, призывая меня вернуться. Он просто стоял у самой кромки воды, засунув руки в карманы безупречных темно-серых брюк, и смотрел, как я ухожу. Между нами было уже около пятидесяти метров воды, но я видела его лицо так четко, словно он стоял в шаге от меня. На нем не было ярости. На нем была ледяная, абсолютная решимость человека, который уже выиграл партию, но решил дать противнику еще несколько минут иллюзии свободы.

Он медленно достал телефон из внутреннего кармана пиджака и поднес его к уху. Мой телефон, брошенный на приборной панели яхты, зажужжал, вибрируя в такт моему испуганному сердцу.

Я не хотела брать трубку. Но мои пальцы сами нажали на кнопку «Принять».

— Ты думаешь, это побег, Аврора? — его голос в динамике звучал чисто, без единой помехи, словно он нашептывал мне это прямо в ухо. — Нет, маленькая моя. Это просто расширение границ твоей клетки. Ты на яхте, которой не умеешь управлять. В море, которое не прощает слабости. На борту судна, которое, по иронии судьбы, принадлежит одной из моих дочерних компаний, занимающихся реставрацией антиквариата.

Я замерла, вцепившись в штурвал до боли.

— Что ты сказал?

— Ты сама зашла в ловушку, Аврора. «Чайка» — это подарок моего деда моей матери. Она числится в реестре имущества Громовых уже сорок лет. И на ней стоит лучшая система спутникового трекинга, которую только можно купить за деньги. Я видел твой маршрут от самого Краснодара. Я позволил тебе доехать. Я позволил тебе сходить к этому врачу в «Мед-Лайн».

Я почувствовала, как подкашиваются ноги. Мир начал медленно меркнуть по краям.

— Ты… ты знал о клинике?

— Я знал, что ты что-то скрываешь с того самого момента, как ты отказалась от вина в ресторане. Но теперь, когда мой человек прислал мне скан твоего УЗИ и заключение этой старой женщины… теперь я знаю всё. У нашего сына мое сердце, Аврора. Буквально. Генетическая метка Громовых — это то, что ты не сможешь стереть ни одним разводом.

Я посмотрела на берег. Давид медленно поднял руку и указал куда-то вправо. Там, от соседнего пирса, уже отчаливал скоростной катер береговой охраны, на борту которого я разглядела людей в форме.

— Возвращайся, Аврора. Добровольно. Заглуши двигатель и жди катер. Или я прикажу им взять судно на абордаж. И тогда наше воссоединение в моем доме будет куда менее приятным. Ты беременна моим наследником. Ты больше не принадлежишь себе. Ты — инкубатор для будущего главы империи Громовых. Ты снова моя, Аврора. И на этот раз — до самого твоего последнего вздоха.

Я посмотрела на бескрайнюю синеву впереди. Там, на горизонте, собирались тяжелые, свинцовые тучи. Начинался шторм. И я посмотрела на черную сталь катера, который быстро разрезал волны, приближаясь к «Чайке». Моя месть, мой тщательно выстроенный план, моя призрачная свобода — всё рушилось под весом его всепоглощающей власти.

Но в этот момент ребенок внутри меня снова толкнулся. На этот раз так сильно, что я охнула. Это был не просто толчок. Это был протест. Против его слов. Против роли «инкубатора». Против золотой клетки, которую он уже начал запирать.

И в этот момент я поняла: я не вернусь. Лучше бездна, лучше этот шторм, лучше гибель в открытом море, чем жизнь в качестве бесправного приложения к его наследнику.

Я перевела рычаг двигателя на максимум. Старая «Чайка» взревела, вибрируя всем корпусом.

— Нет, Давид. Это ты не понимаешь. Мы больше не твои. И никогда не будем.

Я крутанула штурвал, направляя яхту прямо в сердце штормовых туч. Если он хочет нас забрать — ему придется пройти через ад вместе с нами.

Глава 6. Шторм и цена спасения

Черное море умеет превращаться в кипящий свинец за считаные минуты. Еще час назад оно казалось лазурным и почти гостеприимным, но теперь, когда я увела «Чайку» далеко от берега, за пределы видимости сочинских пляжей, оно вздыбилось, превращаясь в ревущую стену из ярости, пены и соли. Небо над головой окончательно схлопнулось, превратившись в грязную, тяжелую мешковину, которую то и дело прошивали фосфоресцирующие зигзаги молний.

— Ну же, милая, не подведи, не сейчас... — шептала я, вцепившись в штурвал так, что суставы пальцев выпирали белыми буграми, а кожа на ладонях горела от трения.

Яхта стонала. Каждая волна, бившая в борт с силой многотонного молота, отзывалась в моем теле глухим, тошнотворным ударом. Старое дерево обшивки и металл переборок протестовали против такого насилия, издавая звуки, похожие на предсмертные хрипы. Двигатель захлебывался, его надрывный, неровный кашель едва перекрывал завывание ветра, который достигал силы урагана.