Безумные дни в Эстерате - Эрли Моури

не все приняли в Арленсии? Надо признать, Эстерат все больше был ей по душе. Да, здесь жарко. Бывает даже очень жарко. Но ведь это ничем не хуже, чем когда холодно и кутаешься в шерстяной плащ. Например, в Арсисе с наступлением зимы шесть двоелуний стоит мерзкая погода с холодными дождями почти каждый день. Иногда даже идет снег, словно в диких Северных землях. А вы спросите жителей Эстерата, Эсмиры, Фальмы и других соседних городов, видел ли кто-нибудь из них снег? Разумеется нет. За исключением некоторых караванщиков, которые рискуют ходить через перевалы высоких гор.

Приведя себя в порядок, госпожа Диорич отсчитала 75 салемов за съемные комнаты. Оставила их на столике — пусть с хозяйкой расплатится Нобастен. Несколько монеток разного достоинства она переложила в свой сафьяновый кошель, поскольку сегодня она была не против потратиться. Действительно, сколько может продолжаться столь тягостная экономия? Даже Дженсер не смел упрекнуть жену в капризности: она могла мириться с очень скромными условиями, но ведь всему есть предел. И самый непритязательный человек желает иной раз побаловать себя. Остальные монеты, как покоились в сером холщовом мешочке с блеклой печатью имени ростовщика (ее арленсийка только разглядела), так и легли они в дорожный сундук стануэссы. Скрылись в том самом потайном отделении, куда даже Дженсер не умел лазить. Замок закрылся почти беззвучно. Все, можно идти в караванный двор на поиски… этого… как его? Тархана Хобрухана.

Полдень не самое удобное время для прогулок по Эстерату. Палящее солнце висит ровно над макушкой. И при этом, кажется, будто оно находится до опасного близко. Тени почти нет. Даже собственная тень бледным пятнышком путается под ногами. В поисках спасения от солнца и небольшого отдыха можно, разумеется, прислониться к стволу пальмы, спрятаться под гранатом или смоквой, но надо же двигаться дальше. Кое-какую тень еще дают разномастные навесы лавочников. Их здесь особо много. Все плотно окружают Бурж-рынок. «Бурж» в переводе с аютанского значит «мул». Этот рынок самый крупный в Эстерате и, наверное, во всем Аютане. С каждым годом он разрастается, с жадностью поглощая старые белые от извести домишки, покушается на окрестные переулки.

Улочка, по которой Эриса шла, чтобы поскорее обогнуть рынок оказалась слишком узкой. И по этой причине вышла неприятность. Несколько мулов, навьюченных огромными тюками, полностью перегородили проход так, и плелись возмутительно медленно. Обогнать их было невозможно, и пришлось тихо ползти за ними, сполна вкушая все «прелести» аютанского зноя. Вдобавок эта сонная процессия стала вонючей: сразу два мула (наверное, из солидарности) начали гадить огромными желтовато-зелеными лепешками. На неласковом солнышке неаппетитная масса источала жутковатый амбре. Казалось, что ленивый погонщик, изредка покрикивавший на животных, тоже заодно с четвероногими пакостниками. Говно с него правда не валилось, но подозрительные звуки нет-нет доносились.

Эриса горько пожалела, что пошла этой улочкой. Поворачивать назад было поздно. Оставалось терпеть, пока процессия доберется до переулка. Наконец впереди стряслось спасительное расширение прохода: стена одного из домов отступала вправо, образуя неглубокий карман. Арленсийка мигом вильнула туда, обгоняя погонщика и его мулов. Правда такой маневр оказался не самым мудрым решением. В конце, когда казалось, свобода так близка, Госпожу Диорич вдавило в стену огромным тюком. Вдавило в самый последний миг, когда проход снова сузился. Она охнула и выругалась, вспоминая проказливого противника Волгарта. Выругался и погонщик и толпа человек в двадцать, собравшаяся за ним. Но как заведено отвага часто соседствует с находчивостью. Эриса мигом рассудила, что если нельзя двинуться вперед, то можно вниз. Она поднатужилась, сминая руками туго набитый тряпьем тюк, кое-как высвободила свою весьма выпуклую грудь и дальше низом, почти на четвереньках обогнала подлое животное.

Хвала богам: теперь стануэсса была свободна! Только платье измазалось известью со спины и руку попортили мелки ссадины. Но ведь не вляпалась же в мульи лепешки. Разве это не удача? Арленсийка даже рассмеялась маленькому приключению. Вот рынок оставался справа, от длинного ряда навесов слабый ветерок доносил великолепный аромат жареной рыбы и горячего хлеба, а совсем рядом у кривенькой стены двухэтажного дома на досках громоздилась горы апельсинов, дынь, бананов и персиков. Эриса обожала персики, но из-за вынужденной экономии не позволяла их себе много дней подряд. Глядя на это великолепие, она ахнула, представляя, как вонзает зубки в бархатистую, сочную и… божественно сладкую плоть.

От лавочника, до этого увлеченно болтавшего с покупателями, конечно же не укрылось внимание северянки, чьи редкие здесь, золотисто-светлые волосы были прикрыты белым платком.

— Ах, красота ты неземная! Тебе очень надо персики! Два салема отдаю! А? — для убедительности он вскинул средний и указательный пальцы и даже был готов загнуть один из них. — Подходи скорее! Сладкие! Сладкие как ты!

— Ах, мой небесный соблазнитель! На обратном пути. Вечером куплю. Если дождешься, — рассмеявшись, пообещала стануэсса. Хотя она была не слишком уверенна, что будет возвращаться именно этой дорогой.

Арленсийка прошла еще квартал. Рынок отдалялся. Почти не было слышно гула людских голосов. Реже встречались груженые повозки. Впереди показалась полуразрушенная арка из желтого песчаника, возвышавшаяся над верхушками молодых пальмам. Эта арка, видимо очень древняя, существовавшая здесь с тех пор, как сам Эстерат держался в границах Старого города, обозначала начало значительного района, названого Нод-Халфа.

Поворачивая к желтеющим среди редкой зелени домам, Эриса пыталась решить: пойти ей сразу в караванный двор, расположение которого она знала лишь примерно или сначала в бани? С одной стороны, столь приятные процедуры как пенное купание и массаж хотелось получить поскорее. А с другой не терпелось расспросить торговца, имя которого было написано на клочке бумаги. Стануэсса очень надеялась, что он поможет разрешить загадку исчезновения ее мужа. Все-таки сначала бани. Слишком измучила ее жара, а халфийских купальнях вода была разная: и теплая, и прохладная, что очень кстати.

— Два салема. Пожалуйста… — оборвал ее мысли негромкий скрипящий голосок. — Ну, пожалуйста, милая, подай. Всего два салема!

Эриса повернулась и только сейчас заметила старуху, сидевшую у разорванной корзины на земле. Она пряталась в тени куцей оливы, что росла между останков древней статуи. Но тень была так мала, что пыльные ступни старой женщины достались палящему солнцу.

— Два салема? — переспросила арленсийка, приблизившись к ней. И подумала: почему два? За персики просили два, и вот подайте, но именно два…

Старуха кивнула и улыбнулась, отчего морщинки на смуглом обветренном лице стали глубокие, словно трещины: — Глаза у тебя, дитя, добрые. И такие светлые. Правда дашь два?

— Дам, конечно, — Эриса опустилась на корточки,