Зеркала - А. Л. Вудс

class="p1">Шон посмотрел на эту женщину с привычкой, которая была у него всю жизнь, выдержал ее взгляд, когда выпроваживал из кухни. Он не утруждал себя вежливыми банальностями, что заставило меня поверить, что их отношения были не просто отношениями начальника и подчиненной. У них, конечно же, не было и физического сходства.

Женщине, казалось, было здесь слишком комфортно, но то, как она отреагировала на то, что ее уволили, создало у меня впечатление, что ее презирали так, как могли бы презирать романтические партнеры.

Я думаю, ему нравились его женщины чуть больше законных.

Отлично.

На протяжении всего нашего тура Шон хмурился всякий раз, когда я требовала от него ответа, всякий раз, когда я дышала слишком глубоко или заходила в комнату дальше, чем ему бы хотелось. Моего терпения хватило ненадолго. Мне это нравилось не больше, чем ему, но такова жизнь: нам часто приходилось сталкиваться с трудными ситуациями, в том числе с проникновением в наше пространство людей, которые нам на самом деле не нравились. Иногда эти антипатии испытывала двадцативосьмилетняя журналистка, которая на самом деле хотела быть здесь только для того, чтобы ее лучшая подруга могла угостить ее обедом, потому что в настоящее время она питалась дешевой лапшой быстрого приготовления и кофе.

Я должна была признать, что дом действительно заслуживал внимания. Кремово-белая вагонка украшала экстерьер хорошо оформленного дома в колониальном стиле, стоявшего в глубине участка размером шестьдесят на сто футов. Длинная подъездная дорожка, посыпанная гравием, была обрамлена недавно посаженными кленами, окаймленными вишнево-красной мульчей, аккуратно уложенной по кругу вокруг ее основания.

В ходе реконструкции в задней части здания была построена пристройка, в результате чего площадь с двух тысяч квадратных метров к северу увеличилась до четырех тысяч и могла похвастаться пятью спальнями и тремя с половиной ванными комнатами. Повсюду были настелены деревянные полы, за исключением ванных комнат и кухни, где была выложена белая керамогранитная плитка. В доме сочетались стили середины двадцатого века и традиции Новой Англии девятнадцатого века — любовный роман, который мне бы никогда не пришел в голову. Пенелопа, правда? Пенелопа было видение... око за то, что все работало. Благодаря ее творческому взгляду и рукам Шона они создали гребаный Пикассо с этим домом, которому самое место быть на открытке или магнитике на холодильник на память проезжающему туристу.

Этот дом, со всей его непоколебимой красотой, был именно тем местом, о котором я рассказывала своей младшей сестре Холли Джейн, когда она пыталась заснуть из-за нескончаемых криков, доносившихся из гостиной в трехэтажном доме наших родителей. Иногда мне даже казалось, что она вообще не спала по ночам. Она просто ждала, затаив дыхание, начала их жестоких разборок... Своенравного комментария нашей мамы, который привел бы нашего отца в ярость, которая залила бы нашу спальню синими и красными огнями, и меланхоличного воя сирены, который, наконец, унес бы нас спать. Маме нравилось драться — она была как оса на пикнике; как бы часто ты ни отмахивался от нее, она возвращалась за добавкой. Ей нравилось выводить папу из себя больше, чем трахаться с нашим домовладельцем за его спиной каждый четверг вечером, пока он работал на упаковочном заводе.

Я стала равнодушен к противостоянию моих родителей… я научилась не обращать внимания на дыры размером с кулак в гипсокартоне или крошечные капельки крови, запятнавшие потертый ковер в гостиной, как будто от этого зависела сама моя жизнь — и в каком-то смысле так оно и было. Моя сестра, к сожалению, усвоила это дерьмо до тех пор, пока оно не поглотило все ее существо. Я не думала, что она когда-либо спала полноценной ночью за свои короткие семнадцать лет жизни. В детстве она перебегала из своей кровати в мою, откидывала простыни и прижималась своим худым, липким телом к моему. Потребовалась бы целая вечность, чтобы успокоить ее; она извивалась, как змея, ее зубы стучали, хотя на ощупь она не была холодной. Когда страх пронзил ее, она склонила голову на грудь, а руки крепко сжались вокруг моей талии. Все это прекратилось, когда она поняла, что больше не круто забираться в постель к своей старшей сестре, и она занялась другими вещами, чтобы помочь ей заснуть. Вещами, от которых я не могла ее защитить. Моя сестра не знала, что такое безопасность, и я сожалела только о том, что она никогда не узнала бы. Я не смогла дать ей это.

Этот дом олицетворял безопасность своим открытым пространством, граничащим с лесом на улице, которая олицетворяла то дерьмо, которое прокручивалось бы в моей памяти еще много ночей после этого. Такое место изменило бы для нас все. Это было все, что я обещала ей тогда, но так и не смогла выполнить.

Я проглотила толстый комок эмоций, которые, словно бритвенные лезвия, подступили к моему горлу, сморгнула слезы, которые жгли мои веки, но никогда не скатывались. У моей матери было правило насчет слез: не делай этого, если не хочешь, чтобы тебе было о чем по-настоящему поплакать. Смерть моей сестры не была исключением из правил.

После экскурсии по дому Шон провел меня в кабинет на первом этаже для продолжения собеседования. Он закрыл двери после того, как я вошла, прежде чем обогнул стол и устроился в офисном кресле за вычурным антикварным столом из красной вишни, в то время как я напряженно сидела на стационарном стуле по другую сторону стола. Книжные полки от пола до потолка, заставленные книгами, декоративными вазами и неописуемыми безделушками, тянулись вдоль стены позади него. Его фигура казалась слишком большой для кресла, в котором он сидел. Кончики его пальцев были сложены домиком перед лицом. Его голова была наклонена вправо, глаза сосредоточены на пейзаже за окном.

Это утро было неприятным. Он ничего не сказал, пока водил меня по разным комнатам дома — очевидно, приняв какой-то обет молчания после своей… как, черт возьми, я должна была обращаться к ней? Подружка? Жена? Малолетка?.. вышла из кухни.

Признаюсь, ее несвоевременное появление вызвало во мне неуместную ревность. Мне было немного стыдно признаться, что единственное, что успокоило зеленоглазого монстра, — это отсутствие нежности, которая расцветала на его лице в ее присутствии. Не моя забота была разбираться в динамике их отношений, но я не была слепой идиоткой: Шон был привлекательным, и если они были вместе, мне разрешалось смотреть по минимуму, даже если я не прикасалась. Я не была своей мамой; у меня были стандарты, границы... Здравый гребаный смысл.

— Вы мечтали унаследовать бизнес